Чтение онлайн

Коммунары как члены утопического сообщества действовали в рамках совершенно иной поведенческой модели. Если вернуться к метафоре диглоссии, то они оперировали исключительно «высоким» языком не только в церемониальной или сакральной сфере, но и в повседневности. Другого языка, предназначенного для быта, для них не существовало. То, что именно в его рамках действует большинство людей, воспринималось ими как временное отклонение, которое можно исправить и с которым следовало бороться.

В своей книге «60-е. Мир советского человека» П. Вайль и А. Генис писали о том, что третья Программа КПСС была прочитана советскими людьми как проповедь, «которой достаточно внимать» 829 . Чтобы лучше оттенить свою мысль, эти авторы сравнили проповедь с другим, сугубо приземленным и практическим жанром – инструкцией, «которую должно выполнять» 830 . Это различение дает довольно точное описание ситуации диглоссии на уровне поведенческой модели. Пользуясь метафорами Вайля и Гениса, мы можем сказать, что коммунары относились к официальным советским лозунгам именно как к инструкции, которой нужно следовать в повседневной жизни. Конечно, это была особого рода инструкция (подобную роль для протестантов играла Библия), но тем не менее советские этические «директивы» они воспринимали именно как непосредственное руководство к действию.

Коммуна вырабатывала у коммунаров особую манеру поведения. Они чувствовали за собой моральное превосходство и потому не боялись ни учителей, ни пионервожатых, ни школьного начальства, которому было чрезвычайно трудно к ним придраться, поскольку идеологически, на уровне официального дискурса их действия были абсолютно правомерны.

Конфликт коммунаров и окружающего их мира был конфликтом разных моделей существования – утопической и «повседневной». Комсомольское руководство уже к середине 1960-х годов начало «придавливать» коммунарское движение, а к середине 1970-х оно и вовсе оказалось под негласным запретом. В конечном счете коммунары, как и диссиденты, делали диглоссию советского общества очевидной, тем самым подрывая ее.

Мы, банкийцы – специальные люди, мы сделаны из специального материала. Нас воспитала блистательный педагог Эстер Левелеки. Это не означает, что у нас какая-то исключительная позиция, если не считать одного: открытости. По отношению к миру, друг к другу, к нашему окружению – и к самим себе. Некоторые из нас прославились, добились большого успеха, другие просто жили в сороковые, пятидесятые, шестидесятые, семидесятые и т.д. годы в Венгрии или за границей. Те, кто приезжали на отдых в Банк, стали одним сообществом, и хотя в него вошли не все, кто бывал в Банке, но у него есть ядро и есть те, кто примыкает к этому ядру, потому что для них по-прежнему ценно то, что они были «детьми Банка». Эти мальчики и девочки уже успели стать мамами, папами, дедушками и бабушками, но они по-прежнему любят друг друга и – по возможности – помогают друг другу. <…> Тем, кому интересна история Банка, буржуазной детской вселенной, созданной посреди социалистического мира с помощью педагогики Эстер Левелеки, будут интересны эти страницы.

Приветствие на мемориальном сайте Пипекландии

Эта глава основана на материалах двухлетнего качественного исследования, целью которого было изучение коллективной памяти участников уникальной частной институции для детского отдыха и развития, существовавшей в Венгерской Народной Республике. «Отдых в Банке» (B'anki nyaraltat'as 831 ) почти каждое лето с 1938 по 1978 год организовывала Эстер Левелеки, по основной профессии – воспитательница детского сада и учительница начальной школы – в маленькой деревне на берегу озера в 60 километрах к северу от Будапешта. Наша исследовательская группа при активном участии студентов Университета имени Матвея Корвина записала рассказы бывших участников этого летнего отдыха и проанализировала связанные с Банком материальные источники 832 .

Считается, что летний отдых в Банке был делом жизни и детищем одного человека – педагога Эстер Левелеки – и его история теснейшим образом связана с ее персональной биографией и устремлениями.

Бурные изменения политической обстановки неоднократно резко меняли общественное положение Банка. Это был мир, основанный на собственной мифологии и захватывающей игре, в центре которой было представление о Банке как о самостоятельном государстве, «королевстве Пипекландия». Воспоминания об этом мире приобретали особую силу из-за напряжения между выдумкой и реальностью, постоянно возникавшего в банкийской жизни наших информантов.

Несмотря на то что в 1949 году пространство отдыха в Банке изменило свой социальный статус, а после подавления революции 1956 года состав участников стал в значительной степени иным, Банк, по-видимому, не подвергался серьезной опасности даже в самые темные годы. Венгерские пионерские лагеря были бесплатными и широко открывали свои двери всем независимо от социального происхождения. Маленькое частное предприятие Эстер Левелеки было доступно только узкому кругу представителей культурной и политической элиты. Здесь, в отличие от пионерских лагерей, чтобы стать «банкийским ребенком», нужно было продемонстрировать вдумчивое освоение знаний и поведенческих навыков, манер. Банк был особым местом, где вместе отдыхали дети тех, кто пострадал во время репрессий в 1956 году, и тех, кто пришел тогда к власти.

Коллективное представление о Банке структурировано вокруг нарративов о мифологических персонажах, формирующих идентичность традициях и выдающихся героических поступках. Отсылки к «внешнему миру» служили источником игр, в которых мобилизовалась специфическая ироническая стратегия, дававшая возможность дистанцироваться от другой реальности и усиливавшая различия между участниками летнего отдыха в Банке.

Мы записали биографические интервью 22 бывших участников отдыха и провели 2 экспертных интервью с учителями школы Монтессори, которые занимались на курсах одновременно с Эстер Левелеки. Мы быстро осознали, что богатый документальный материал – дневники, открытки, фотографии, любительские фильмы, флаги, разнообразные премии и призы, материалы для игр, либретто самодеятельных опер и т.д. – является не менее важной частью коллективной памяти, связанной с летним отдыхом в Банке, чем рассказы. Поэтому мы вступили в контакт с двумя людьми, назначившими себя «музейщиками» Банка, и начали обработку информации с работы с материальными источниками и организации небольшой документальной выставки. Позже нас пригласили принять участие в организации выставки в Этнографическом музее в Будапеште (она должна открыться в конце 2014 года).

Мы интерпретировали полученные материалы с помощью социологического и микроисторического анализа, направленного на выявление общественных отношений и символических смыслов, которые структурировали повседневную жизнь в социалистической Венгрии. Нам было важно сосредоточиться не на политической и институциональной истории этого времени – мы надеялись выявить менявшиеся элементы социальных габитусов, культурных предпочтений и способов детской социализации, а также обыденных дискурсов, формирующих идентичность и общность [Horv'ath 2008].

Помимо решения общих исследовательских задач, эта статья рассматривает стратегии построения идентичности, использованные несколькими поколениями еврейских детей, выросших в Венгрии после Холокоста, и выясняет, каким образом интервьюируемые связывают в своих рассказах такие часто возникающие темы, как отношение к еврейству и к той интеллектуальной атмосфере, в которой эти люди были воспитаны, и отношение к «реальному социализму». Мы надеемся показать, что биографические нарративы, отвечавшие на вопрос о том, что для этих людей обозначал летний отдых в Банке, имеют и более общее значение: они указывают на социальные функции неформальных общественных структур (enclaves) и на сложные отношения культурных элит и политической власти в социалистической Венгрии. Кроме того, используя аналитические категории теории Пьера Бурдье о воспроизводстве социальных классов и накоплении культурного капитала [Bourdieu 1984, 1986], мы попытаемся дать «насыщенное описание» разнообразных проявлений и манифестаций классовых различий в условиях политического режима, ставившего своей непосредственной целью разделение политической власти и социального капитала – и уничтожение классовых различий в принципе.

Биографические нарративы показывают, что б'oльшая часть семей, отправлявших своих детей в Банк, была связана с довоенной еврейской городской буржуазией прогрессивно-левых взглядов. Родители этих детей продолжали свои профессиональные и политические карьеры во время исключительной политизации публичной сферы в демократический период Второй республики (1945 – 1948) и в период сталинизма (1949 – 1956) 833 .

Большинство наших информантов приезжали в Банк в послесталинский период и в 1960 – 1970-е годы были молодыми людьми. Для того чтобы контекстуализировать их полные противоречивых эмоций рассказы о детстве и юности, сначала нужно кратко рассмотреть основные характеристики лимитированной «оттепели», начавшейся в Венгрии после подавления восстания 1956 года, и популистского правления Яноша Кадара – с особым вниманием к политике того времени в отношении культуры, меньшинств и этнической идентичности, а также к социальным последствиям этой политики. Этот контекст необходим для понимания того, как специфическая компромиссная политика, превратившая Венгрию в «самый счастливый барак» социалистического лагеря 834 , по контрасту со стремившимся подчинить себе все стороны частной жизни тоталитарным режимом, размывала границы между публичной и частной сферами и создавала широкое «серое» общественное поле для неформальной деятельности, на которую не обращали внимания и которую они вынужденно терпели. Однако результатом этой деятельности, в свою очередь, стало возникновение специфических рамочных проблем, которые мы опишем ниже.