Чтение онлайн

Для нового президента словосочетание «Залив Свиней» стало навязчивым синонимом унижения. Кеннеди взял на себя всю ответственность — «у победы сто отцов, а поражение — сирота», — публично подтвердил он, и его рейтинг одобрения сразу же взлетел вверх. Но он был потрясен неудачей и в ярости на военных и ЦРУ за то, что они ввели его в заблуждение. Он чувствовал личную ответственность за судьбу почти 1200 кубинцев, удерживаемых Кастро. Дома либералы нападали на него за вмешательство во внутренние дела суверенного государства и угрозу доброй воли других латиноамериканских стран. Консерваторы обвиняли его в бесхребетности.[1771] Вторжение произошло в день рождения Хрущева, что вызвало гнев в Кремле. Гнев сменился недоумением, когда Кеннеди не довел начатое до конца: «Неужели он может быть настолько нерешительным?» — спросил советский премьер у своего сына. Хрущев пришёл к выводу, что Кеннеди был слаб и им можно было помыкать.[1772] Президент почувствовал необходимость продемонстрировать свою твердость.

Залив свиней усилил решимость администрации избавиться от Кастро. Ярые соперники, братья Кеннеди считали поражение непереносимым, особенно от рук того, кого они считали диктатором-крохобором. Они стали одержимы Кастро, для них он был раковой опухолью, которую нужно было удалить. После «Залива свиней» они предприняли многосторонние усилия по его устранению, которые порой принимали форму личной вендетты. После разоблачения этой деятельности внимание было сосредоточено на различных, зачастую причудливых заговорах по убийству кубинского лидера (ни один из них, по-видимому, не был осуществлен) с использованием таких средств, как мафиозные киллеры, взрывающиеся сигары или отравленные авторучки. Подобные планы, конечно, сенсационны и вызывают моральную тревогу, но они представляют собой относительно небольшую часть гораздо более обширной программы. Соединенные Штаты закрутили экономические гайки, запретив весь кубинский импорт и вынудив своих союзников сделать то же самое. Они стремились дипломатически изолировать Кубу в полушарии, добившись её исключения из Организации американских государств. Операция «Мангуст», тайная операция, направленная на устранение Кастро, была одобрена в ноябре 1961 года, проводилась ЦРУ и контролировалась группой высшего уровня, в которую входил генеральный прокурор. Она превратилась в крупнейшую тайную операцию агентства; форпост ЦРУ в Майами, JMWAVE, стал самым крупным в мире. «Мангуст» начинался медленно, с разработки планов на случай непредвиденных обстоятельств, сбора разведданных и проведения небольших диверсионных операций с целью дестабилизации обстановки на Кубе. Она активизировалась весной 1962 года. ЦРУ и Пентагон придумывали схемы провокации военного вмешательства США, включая взрыв американского военного корабля, подобный взрыву Мейна, потопление судна с беженцами, в котором можно было бы обвинить Кастро, и даже возложение ответственности на Кубу в случае провала американской космической миссии. «Мангуст» проходил параллельно с усиленным планированием прямой военной интервенции США и масштабными военными учениями весной 1962 года в Южной Атлантике и Карибском бассейне с участием около сорока тысяч военнослужащих и сотен кораблей и самолетов. Нет никаких свидетельств того, что Кеннеди действительно принял решение о военном вмешательстве на Кубе. Однако такая возможность рассматривалась, и антикастровские операции активизировались осенью 1962 года, когда обнаружение советских ракет на Кубе спровоцировало полномасштабный кризис.[1773]

После «Залива свиней» Кеннеди постигло новое разочарование. Невероятно, но в первые дни правления администрации Лаос по значимости внешнеполитической проблемы уступал только Кубе. В ходе невероятно сложной и зачастую безрезультатной гражданской войны в этой далёкой стране, не имеющей выхода к морю, левые повстанцы, поддерживаемые Северным Вьетнамом и в меньшей степени Советским Союзом, казалось, были на грани свержения правительства, поддерживаемого США. Уходя с поста президента, Эйзенхауэр в частном порядке предупредил своего преемника, что Лаос — это «пробка в бутылке» Юго-Восточной Азии.[1774] Поначалу Кеннеди занял жесткую позицию. Объединенный комитет начальников штабов предложил направить шестьдесят тысяч военнослужащих плюс воздушное прикрытие и гарантировал победу, если будет разрешено применить ядерное оружие. Опасаясь повторения корейской истории в Лаосе, настороженно относясь к военным советам после «Залива свиней» и встревоженный кажущимся легкомысленным отношением руководителей к войне с Китаем и применению ядерного оружия, Кеннеди в конце апреля отказался от вмешательства. Придя к выводу, что урегулирование путем переговоров — это лучшее, что он может получить, он согласился принять участие в конференции в Женеве. Это решение было вполне разумным. Значение Лаоса было в лучшем случае спорным; в любом случае, это было не место для войны. Это был логистический кошмар. В глазах американцев его население выглядело крайне непригодным для войны: «кучка гомосексуалистов», — усмехался Эйзенхауэр, пассивный, вялый народ, «слабоумная кучка», по словам посла Кеннеди в Лаосе Уинтропа Брауна. Сам Кеннеди недоумевал, как он мог объяснить отправку войск в далёкий Лаос, а не на близлежащую Кубу.[1775] Но решение вести переговоры после того, как он занял твёрдую позицию, усилило видимость слабости и сделало его уязвимым для сторонников жесткой линии внутри страны.

Бурный саммит с Хрущевым в Вене усугубил проблемы Кеннеди. В долгосрочной перспективе июньские дискуссии, возможно, помогли двум мужчинам понять друг друга, но краткосрочные результаты оказались катастрофическими. Президент испытывал сильные боли из-за различных заболеваний и принимал большое количество лекарств. Несмотря на многочасовую подготовку, он был психологически не готов к встрече. Игнорируя советы экспертов, он вступил в бесплодную идеологическую перепалку с Хрущевым. В дискуссиях по существу они сошлись лишь в вопросе о необходимости мира в Лаосе, где ни один из них не имел значительных интересов или влияния. Они разошлись во мнениях относительно условий запрета ядерных испытаний. Их дискуссии по самому насущному и опасному вопросу, Берлину, были леденящими душу. Уверенный, что его более молодого и неопытного противника можно запугать, Хрущев дал понять, что статус-кво по Берлину неприемлем. Кеннеди настаивал на том, что Соединенные Штаты не уступят своих прав. Хрущев возобновил шестимесячный ультиматум и повторил свою угрозу сепаратного мира. «Если Соединенные Штаты хотят войны, — заключил он, — пусть она начнётся сейчас». «Это будет холодная зима», — ответил торжественный президент.[1776]

Кеннеди вернулся домой сильно потрясенным — Хрущев «просто выбил из меня дух», признался он другу. Помощники свидетельствовали, что в течение следующих нескольких месяцев он был «заключен в берлинскую тюрьму». «Если он думает, что я неопытен и не имею мужества… у нас с ним ничего не получится», — сказал президент о Хрущеве.[1777] В отличие от «Залива свиней», на этот раз он инициировал полномасштабные дебаты среди своих официальных и неофициальных советников по поводу того, что делать. Бывший госсекретарь Дин Ачесон, возможно, переживая 1948 год, придерживавшийся жесткой линии, предложил масштабное наращивание военной мощи, объявление чрезвычайного положения и, если Советы ограничат доступ в Западный Берлин, воздушный мост и готовность вступить в войну. Осторожные голоса призывали продолжать переговоры. Как и по многим другим вопросам, Кеннеди оказался посередине. В своей важной речи 25 июля он намекнул на готовность к переговорам. Но он также четко заявил о решимости США защищать права Запада в Берлине и предложил масштабное наращивание военной мощи. Остановившись на объявлении чрезвычайного положения, он объявил об очередном резком увеличении расходов на оборону, а также об увеличении призыва в армию, призыва резервистов и продлении сроков службы для расширения вооруженных сил. Самое тревожное, что он настаивал на федеральной программе помощи в строительстве противорадиационных укрытий.

Речь Кеннеди на несколько ступеней обострила и без того опасный кризис. Хрущев осудил её как «предварительное объявление войны» и предупредил американского гостя, связанного с президентом, что «мы встретим войну войной».[1778] Чтобы подчеркнуть серьезность кризиса, он решил возобновить ядерные испытания. Его угрозы не помогли решить насущную проблему в Восточном Берлине, где только за июль более двадцати шести тысяч восточных немцев бежали на Запад. Уловив сдержанные сигналы из Вашингтона о том, что Соединенные Штаты не будут вмешиваться в дела Восточного Берлина, Советский Союз и Восточная Германия решили остановить «кровотечение», построив стену, отгораживающую Восточную Германию от Западного Берлина. Строительство началось без предупреждения в воскресенье, 13 августа 1961 года, сначала с колючей проволоки, а затем, когда стало ясно, что Запад ничего не предпримет, добавили бетонные блоки.

По иронии судьбы, то, что стало одним из самых заметных, уродливых и презираемых символов холодной войны, некоторые американцы поначалу встретили с чувством облегчения. Конечно, некоторые горячие головы призывали снести стену до того, как она будет закончена, несмотря на очевидный риск войны. На самом деле мало кто был готов рисковать войной, а некоторые и вовсе приняли стену как способ ослабить напряженность. Кремленологи подсказали Кеннеди, что это был способ Хрущева разрядить все более взрывоопасную ситуацию. Поэтому, отправив вице-президента Линдона Джонсона и бывшего оккупационного командующего генерала Люциуса Клея в Западный Берлин и направив войска через Восточную Германию в город, чтобы подтвердить приверженность США, администрация смирилась. «Стена — это чертовски лучше, чем война», — размышлял Кеннеди в частном порядке.[1779]

Хотя она вернула сверхдержавы с края пропасти, стена не решила фундаментальных проблем. После летнего кризиса Кеннеди и Хрущев начали личное общение по каналам связи, которое советники президента окрестили «перепиской друзей по переписке». Дискуссии на более низком уровне по Берлину и другим актуальным вопросам периодически проходили осенью и зимой 1961–62 годов. Хрущев срывал сроки, Кеннеди делал примирительные публичные заявления. Однако, как это часто бывает в холодной войне, враждебность неустойчиво сосуществовала с примирением. Осенью 1961 года Советы провели не менее тридцати атмосферных ядерных испытаний; Соединенные Штаты возобновили подземные испытания. Однажды в середине октября американские и советские танки зловеще столкнулись на КПП Чарли в Берлине. Советские самолеты периодически преследовали американские самолеты в немецких воздушных коридорах. Временами у американцев складывалось впечатление, что Москва положила Берлин на полку, в других случаях он по-прежнему оставался главным приоритетом. На самом деле, в октябре 1962 года она сблизилась с Кубой, чтобы занять центральное место в самом грозном из кризисов холодной войны.[1780]

II

В первый год президентства Кеннеди доминировали конфликты великих держав, но Третий мир не выходил у него из головы. 1960-е годы во многом стали десятилетием Третьего мира. С 1960 по 1963 год к уже длинному списку присоединились двадцать четыре новых государства. Их появление привело к тому, что историк Раймонд Беттс назвал триангуляцией мировой политики, «большой базой „слаборазвитых“ стран… над которой находилась разделенная верхушка, состоящая из „развитых“ (высокоиндустриальных) стран, поддерживающих либо Соединенные Штаты, либо Советский Союз».[1781] Возникновение Третьего мира кардинально изменило состав Организации Объединенных Наций и расстановку сил в Генеральной Ассамблее. В 1961 году нейтралистские лидеры Неру, Насер, Сукарно, Тито и Кваме Нкрума из Ганы созвали в Белграде первую Конференцию неприсоединившихся стран с объявленным намерением ограничить влияние холодной войны на остальной мир. Такие революционеры, как Кастро, его доверенное лицо Эрнесто «Че» Гевара и Патрис Лумумба из Конго, вдохновляли угнетенных людей повсюду и даже стали романтизированными героями для левых в развитых странах. Поговаривали об «афро-азиатском блоке». Особую тревогу вызывала возможность приобретения странами третьего мира ядерного оружия. То, что участники «холодной войны» делали акцент на Третьем мире, свидетельствовало об их убежденности в том, что исход конфликта может быть решен тем, что там происходит.

Кеннеди стремился завоевать расположение новых стран. Будучи сенатором, он ставил под сомнение враждебность Даллеса к нейтрализму и отказ в помощи странам, не согласным с политикой США. Он протестовал против чрезмерного внимания к военной технике в ущерб экономическому развитию. Он поддержал аргументы Уильяма Ледерера и Юджина Бурдика из бестселлера 1958 года «Гадкий американец» о том, что Соединенные Штаты теряют Третий мир, потому что направляют в эти страны дипломатов, не знающих их языков, и изолируют себя в неоколониальном стиле в шикарных посольствах. Став президентом, Кеннеди стремился расширить экономическую помощь и назначить послов, владеющих языками и знающих местность. Перефразируя Вильсона, он красноречиво говорил о том, чтобы сделать мир безопасным для разнообразия. Его самозабвенный идеализм сделал его героем для многих народов третьего мира.

Такие программы, как «Продовольствие для мира» и «Корпус мира», в полной мере продемонстрировали заботу Кеннеди о странах третьего мира. Под просвещенным руководством пилота бомбардировщика времен Второй мировой войны, бывшего профессора истории и прогрессиста из Южной Дакоты Джорджа Макговерна программа «Продовольствие для мира» обеспечивала дешевыми продуктами питания и волокном излишки американского сельского хозяйства, которые использовались в качестве частичной оплаты труда рабочих, строящих школы, больницы и дороги в странах третьего мира. К 1963 году эта программа кормила 92 миллиона человек в день, включая 35 миллионов детей — «алхимия двадцатого века», — ликовал сенатор от штата Миннесота Хьюберт Х. Хамфри.[1782] Получивший широкую огласку Корпус мира стал мощным и долговечным примером практического идеализма Кеннеди. Во время предвыборной кампании 1960 года он поддержал идею о том, чтобы американская молодёжь отправлялась за границу помогать другим людям. Руководителем новой программы он назначил своего энергичного шурина Сарджента Шрайвера, бизнесмена. За первые четыре года более сорока трех стран обратились к нему с просьбой направить добровольцев; только за первый год добровольцами стали 2816 американцев. Очевидно, что целью программы было завоевание друзей в странах третьего мира, что отвечало интересам холодной войны, но Шривер сопротивлялся давлению Госдепартамента, заставлявшего его сосредоточиться на таких проблемных точках, как Вьетнам, и приложил немало усилий, чтобы ЦРУ не использовало Корпус мира для внедрения агентов в другие страны. Влияние Корпуса мира на развитие стран третьего мира было незначительным. Некоторым добровольцам не хватало навыков, другим было нечем заняться, и многие в итоге преподавали английский язык.[1783] Но его вклад в духовную сферу был огромен. Она помогла другим народам понять Соединенные Штаты, а американцам — понять их. Он передавал надежду и обещание, которые олицетворяли Соединенные Штаты в их лучших проявлениях. Он подтверждал ценности нации и традиционное чувство миссии.[1784]