Чтение онлайн

Все смертоносные перекрестные течения глубоко неспокойного региона сошлись в Суэцком кризисе 1956 года — интриге, которая не только подорвала политику США на Ближнем Востоке, но и вскрыла глубокие трещины между Соединенными Штатами и их главными европейскими союзниками и поставила администрацию в затруднительное положение в связи с одновременным кризисом в Венгрии. Суэцкий кризис возник в более широкой борьбе между арабским национализмом и европейским колониализмом, которая разгорелась после свержения Насером в 1952 году марионеточного британского короля Фарука. Поклонник Мосаддека, тридцатипятилетний полковник армии был мастерским заговорщиком, убедительным оратором и пламенным националистом с амбициями на региональное лидерство и славу. Соединенные Штаты ценили его подозрительность по отношению к колониальным державам, но беспокоились о его нейтрализме. Даллес и Эйзенхауэр поначалу пытались соблазнить его обещаниями выделить 400 миллионов долларов на помощь в реализации его любимого проекта — грандиозного плана строительства грандиозной плотины в Асуане на реке Нил для производства гидроэлектроэнергии, борьбы с наводнениями и развития египетского сельского хозяйства за счет ирригации.

Обязательство оказать помощь Насеру вызвало бурную реакцию в Соединенных Штатах. Конгрессмены Юга, стремящиеся защитить жизненно важные интересы хлопководства, протестовали против использования экономической помощи для поощрения иностранной конкуренции. Сторонники Израиля выступали против оказания помощи его смертельному врагу. Воинствующие антикоммунисты с горечью выступали против поощрения нейтралитета. Когда Насер попытался шантажировать Соединенные Штаты признанием Китайской Народной Республики и угрозой обратиться за помощью к Москве, возмущенный Даллес воспользовался возможностью отказаться от предложения, которое стало дипломатической и политической обузой. «Неужели к странам, которые играют на обе стороны, относятся лучше, чем к странам, которые твёрдо стоят на ногах и работают с нами?» — громогласно заявил министр.[1684] В июле 1956 года Насер ошеломил мир, использовав действия США как предлог для национализации британской корпорации, управлявшей Суэцким каналом, мотивируя это тем, что сборы нужны ему для оплаты Асуанского проекта, и тем самым спровоцировав опасный четырехмесячный кризис.

Смелый шаг Насера поставил под угрозу нефтяные поставки Британии, жизненно важную линию, обеспечивающую её интересы в Южной и Юго-Восточной Азии, и нанес прямой удар по одному из самых гордых символов некогда прославленной империи. «Египтянин держит палец на нашей дыхательной трубке», — воскликнул Иден, теперь уже премьер-министр.[1685] Объявив Насера «мусульманским Муссолини», которого нельзя умиротворять, и опасаясь, что поражение от его рук может вынудить Британию уйти с Ближнего Востока, Иден отверг мольбы США о терпении. Он отверг, как и Насер, предложения Даллеса, сделанные в последнюю минуту, сформировать международный консорциум для управления каналом и выплаты Египту справедливой компенсации. Вместе с Францией, опасавшейся угрозы Насера своим североафриканским колониям, и Израилем, имевшим многочисленные претензии к египтянину, он разработал секретный военный план, согласно которому Израиль должен был напасть на Египет через Синайскую пустыню и дать повод для британских и французских военных операций по возвращению канала и избавлению от Насера. 29 октября 1956 года Израиль атаковал, захватив Синай и Газу без значительного сопротивления. Когда Насер, как и ожидалось, отверг требования Европы о выводе войск, Великобритания и Франция начали воздушные и морские атаки на Египет. Прежде чем они смогли достичь своих главных целей, Насер опередил их, заблокировав канал, потопив более пятидесяти судов, груженных бетоном, камнями и даже пивными бутылками. Нападение, оправданное необходимостью сохранить канал, имело прямо противоположный эффект.[1686]

Суэцко-синайская война вызвала самый серьёзный кризис в отношениях Америки с её основными западными союзниками с 1930-х годов и поставила под угрозу возможность войны с Советским Союзом. Иден позже утверждал, что Даллес дал ему зелёный свет на военные действия. На самом деле каждая страна совершенно неправильно поняла позицию другой, а Эйзенхауэра и Даллеса держали в неведении о военных планах союзников. Американцам было не до Насера. Даллес согласился с Великобританией, что его следует «заставить отказаться от воровства».[1687] Но они были шокированы тем, что их союзники прибегли к войне накануне президентских выборов в США, и в ярости от того, что они предприняли действия, которые раздули арабский национализм и поставили под угрозу крупные успехи СССР в важнейшем регионе. Англо-французское наступление также не позволило им воспользоваться всеми пропагандистскими преимуществами советского военного вмешательства в Венгрии. «Фостер, скажи им, черт возьми, что мы применим санкции, обратимся в Организацию Объединенных Наций, сделаем все возможное, чтобы остановить это дело», — бушевал Эйзенхауэр.[1688] Соединенные Штаты пригрозили санкциями против Израиля. Они отказались поддержать британские валютные резервы и поставки нефти, позволив им «вариться в собственной нефти», как выразился президент, и допустив резкое падение курса фунта стерлингов. Также застигнутый врасплох англо-французскими военными действиями, разъяренный Хрущев пригрозил — в значительной степени блефуя — выпустить ракеты по Лондону и Парижу. Пентагон разрабатывал планы действий на случай всеобщей войны за дело, которое администрация считала сомнительным. Отчаянно пытаясь восстановить отношения с арабами и предотвратить советское вторжение на Ближний Восток, Даллес в драматической речи перед ООН отмежевал свою страну от Великобритании, Франции и Израиля и предложил прекратить огонь и вывести все войска. В завершение он обрушился на колониализм, который, по его словам, с гордостью стал бы его эпитафией. Британия и Франция уступили, отчасти из-за советских угроз, но в основном потому, что давление США ухудшило и без того серьёзную экономическую ситуацию в Англии, не оставив им выбора.[1689]

Суэцкий конфликт был одним из самых сложных и опасных кризисов холодной войны. Перемещаясь по натянутому канату через множество конфликтующих сил, Эйзенхауэр и Даллес все же сумели предотвратить войну с Советским Союзом и ограничить ущерб, нанесенный отношениям с арабскими странами. С другой стороны, отношения Америки с её главными союзниками упали до самой низкой точки за многие годы. Вашингтон и Лондон считали, что их дважды обманули. Британцы и французы возмущались своим унижением от рук союзника. Взаимная ненависть Идена и Даллеса углублялась — «мучительная, как раненая змея, но с гораздо меньшим оправданием», — сердито говорил Иден спустя годы о своём уже покойном американском коллеге.[1690] И без того нестабильный Ближний Восток ещё больше дестабилизировался. Насер остался у власти, о чём Даллес позже в частном порядке сетовал британцам. Его шумный нейтрализм отклонился ещё дальше на восток. Советский премьер Хрущев ошибочно решил, что его ракетные стрельбы принесли успех — «победителями станут те, у кого самые крепкие нервы», хвастался он, — что подтолкнуло его к дальнейшим и ещё более безрассудным ядерным гамбитам.[1691]

На фоне обломков Суэца и с ошеломляющей победой на выборах за плечами Эйзенхауэр приступил к разработке новой стратегии защиты интересов США в жизненно важном регионе. Он и Даллес отказались от посредничества в арабоизраильском споре, решив, что при слабой надежде на урегулирование дополнительное вмешательство только раззадорит обе стороны. Они радовались, что европейское влияние в регионе ослабевает, но боялись, что Советский Союз может заполнить вакуум. Они беспокоились, что Насер и другие арабские националисты могут создать ещё большую нестабильность, которой смогут воспользоваться Советы. Предположительно с благословения Эйзенхауэра ЦРУ предприняло безуспешную попытку свергнуть правительство Сирии, разжигая антиамериканские настроения в этой стране. Возможно, оно пыталось сместить или даже убить Насера.[1692]

Но главными решениями были поддержка консервативных, прозападных правительств в регионе с помощью экономической и военной помощи и сдерживание Насера и Советов с помощью угроз военного вмешательства. Администрация оказала помощь Иордании и её королю-мальчику Хусейну. Больше всего она верила в Саудовскую Аравию и короля Сауда, сына легендарного Ибн Сауда. Некоторые чиновники даже надеялись, что, будучи хранителем святых мест, он сможет ослабить арабский радикализм и изолировать Насера, став своего рода «исламским папой». Современные американо-саудовские отношения сформировались в эти годы, но они не возымели того эффекта, на который рассчитывали американцы. Сауд продолжал разглагольствовать против Израиля и жаловаться на недостаточность американской помощи. Не будучи сильным лидером, как его отец, он много пил и вступил в ожесточенную борьбу за власть со своим братом Фейсалом. К концу десятилетия администрация рассматривала возможность договориться с Насером.[1693]

Чтобы подкрепить угрозу военной интервенции, Эйзенхауэр и Даллес в начале 1957 года добились от Конгресса широких полномочий на отправку вооруженных сил в любую страну, которой угрожает государство, «контролируемое международным коммунизмом». Сенатор-демократ Хьюберт Хамфри из Миннесоты предупредил о «заранее объявленной войне», Уэйн Морс из Орегона — о «главе, написанной кровью», но в тонах, напоминающих Ачесона в 1947 году, Эйзенхауэр настаивал, что советское господство на Ближнем Востоке «подвергнет серьёзной опасности весь свободный мир».[1694] Через десять лет после того, как Трумэн потребовал помощи Греции и Турции, Эйзенхауэр добился от Конгресса выделения 200 миллионов долларов на оказание помощи и полномочий на военное вмешательство на Ближнем Востоке. Так называемая «доктрина Эйзенхауэра» сделала гигантский шаг вперёд по сравнению со своей предшественницей.

Как и прежде, было легче провозгласить доктрину, чем применить её. Администрация продолжала размывать различия между внутренними конфликтами и международным коммунизмом. Как всегда, участие в делах на Ближнем Востоке принесло высокую цену и многочисленные компромиссы. Угрожаемый радикальным националистическим соперником, прозападный Хусейн в Иордании весной 1957 года использовал жаргон холодной войны, чтобы привлечь вмешательство США. Эйзенхауэр направил экономическую помощь и в качестве современного акта канонерской дипломатии направил Шестой флот в восточное Средиземноморье. Хусейн остался у власти, что стало очевидной победой, но вмешательство США усилило напряженность в отношениях с Египтом и Израилем и на короткое время создало угрозу всеобщей ближневосточной войны. Аналогичные усилия в Сирии полностью провалились. Советская помощь сирийскому правительству вызвала в Вашингтоне грозные предупреждения об угрозе, подобной гитлеровской, для Ближнего Востока. Соединенные Штаты вновь направили в регион Шестой флот и попытались создать коалицию против Сирии.

Но неудачная тайная операция ЦРУ и нерешительность США в вопросе вмешательства заставили потенциальных союзников отказаться, а в некоторых случаях даже поддержать Сирию. Когда пыль осела, Египет и Сирия образовали Объединенную Арабскую Республику. Советское влияние росло.[1695]

В соответствии с доктриной Эйзенхауэра летом 1958 года Соединенные Штаты направили войска в Ливан. Ливан, пораженный глубокими религиозными, а также этническими и политическими противоречиями, представлял собой особенно сложную проблему. Когда христианский, прозападный лидер Камиль Чамун попытался расширить свою власть, мусульманские националисты подняли восстание, и Чамун обратился за помощью к США. Эйзенхауэр остерегался вмешательства, но свержение дружественного иракского правительства примерно в то же время вызвало опасения по поводу полномасштабного ближневосточного кризиса. Используя ещё одну аналогию из 1930-х годов, газета New York Times предупредила о «ливанском аншлюсе».[1696] Администрация опасалась, что Насер, Израиль и Советский Союз могут воспользоваться беспорядками. Эйзенхауэр предположил, что Ливан может быть «нашим последним шансом что-то сделать».[1697] Заставив Чамуна уйти в отставку, Эйзенхауэр направил четырнадцать тысяч морских пехотинцев для стабилизации обстановки в Ливане, что стало крупнейшей амфибийной операцией США со времен Инчона. Выйдя на берег, морские пехотинцы столкнулись скорее с отдыхающими, чем с вражескими солдатами. Они оставались там до сентября и хотя бы на время ослабили кризис. Краткосрочные успехи в Иордании и Ливане не могли заслонить опасностей и подводных камней интервенции на Ближнем Востоке. Эйзенхауэр признал, что против нас ведется «кампания ненависти», а народ «на стороне Насера».[1698] В конце 1958 года, после всестороннего изучения, СНБ также пришёл к выводу, что доктрина Эйзенхауэра уже устарела. Позволив выставить себя «противником Насера», Соединенные Штаты помогли ему стать «чемпионом» арабского национализма. Интервенционизм стоил Соединенным Штатам доброй воли арабских стран, ещё больше дестабилизировал регион и сыграл на руку Советскому Союзу. СНБ рекомендовал Соединенным Штатам продолжать защищать важнейшие государства северного эшелона. Они должны ещё больше дистанцироваться от европейского колониализма. Кроме того, необходимо искать способы улучшить отношения с Насером и заручиться поддержкой арабов. Администрация попыталась сделать все это, но за короткое время было нелегко исправить ущерб, нанесенный шестью годами интервенционизма. Под руководством Эйзенхауэра Соединенные Штаты гораздо глубже погрузились в политику неспокойного региона и взяли на себя обязательства, от которых трудно отказаться. «Американские лидеры оказались в ловушке на Ближнем Востоке, — заключает историк Питер Хан, — не в силах отказаться от взятых на себя обязательств, хотя выполнять их становилось все труднее. И они оказались в центре арабо-израильского конфликта, не в силах разрешить спор, который будет порождать нестабильность долгие годы».[1699]

Перенеся холодную войну в соседнюю Южную Азию, Соединенные Штаты столкнулись с трудноразрешимыми местными проблемами и порой не преодолимыми культурными разногласиями. Американцы вполне могли сопереживать Индии, которая после обретения независимости от Великобритании в 1947 году стала самой густонаселенной демократией в мире. Но с самого начала эти два народа подходили друг к другу с разных точек зрения. Индийская культура была построена на чувстве отдачи, которое американцы так и не смогли понять. С другой стороны, для американцев индуизм был отсталым и порождал смятение, потусторонность и пассивность.[1700] У каждой нации были претензии на моральное превосходство, которые не давали покоя другой. Премьер-министр Джавахарлал Неру был глубоко возмущен напористостью США и их превосходством. Он утверждал, что не понимает, «почему человек с такими сильными мускулами должен все время публично демонстрировать свои мускулы».[1701] Решимость Неру сохранять нейтралитет в холодной войне особенно раздражала и настораживала американцев, вызывая опасения, что Индия может переметнуться в коммунистический «лагерь». Частая и резкая критика политики США со стороны Индии ещё больше раздражала лидеров и граждан страны.