Чтение онлайн

Военная граница на старом северо-западе, 1778–1817 гг.

Ужасающая реальность восстания рабов в Карибском бассейне и призрак восстания рабов у себя дома ещё больше усилили неуверенность американцев в начале 1790-х годов. Вдохновленные риторикой Французской революции, рабы во французской колонии Сен-Доминго (западная треть острова Испаньола, современное Гаити) восстали против своих хозяев в августе 1791 года. В разгар борьбы сто тысяч чернокожих столкнулись с сорока тысячами белых и мулатов. Ярость, вызванная расовым антагонизмом и наследием рабства, вылилась в необычайно жестокий конфликт. Маршируя в бой под африканскую музыку и развевая знамена с лозунгом СМЕРТЬ ВСЕМ БЕЛЫМ, повстанцы сжигали плантации и расправлялись с семьями плантаторов.[164]

Энтузиазм американцев в отношении революции, конечно, не доходил до насильственного восстания рабов, и они с опасением смотрели на события в Вест-Индии. Торговля с Сен-Домингом имела большое значение: в 1790 году объем экспорта в 3 миллиона долларов более чем в два раза превысил объем экспорта в метрополию. Дружба с Францией также способствовала симпатиям к плантаторам. Некоторые американцы опасались, что Британия может воспользоваться конфликтом на Сен-Домингю, чтобы расширить своё присутствие в регионе. Однако реакция США на революцию была вызвана в основном расовыми страхами. В то время отношение к рабству оставалось довольно гибким, но те, кто выступал за эмансипацию, видели, что она происходит постепенно и мирно. Шок от насильственного восстания на близлежащих островах вызвал опасения, что рабство погрузится в «хаос и негроидность» и, по выражению министра финансов Александра Гамильтона, приведет к «катастрофическим» последствиям. Южане, такие как Джефферсон, питали болезненный страх, что восстание распространится на Соединенные Штаты, вызвав неистовство насилия, которое может закончиться только «истреблением той или иной расы». Законодательные собрания штатов выделили средства на помощь плантаторам Сен-Доминга в подавлении восстания. Расширяя полномочия исполнительной власти, администрация Вашингтона предоставила Франции 726 миллионов долларов на выплату долгов и продала плантаторам оружие.[165]

Эти усилия оказались безуспешными. Победа повстанцев в июне 1793 года вызвала шок на Севере. Потерпевшие поражение французские плантаторы бежали в Соединенные Штаты, принося с собой рассказы о массовых убийствах, которые сеяли панику по всему Югу. В то время как Джефферсон втайне беспокоился о «кровавых сценах», через которые американцы будут «продираться» в будущем, южные штаты ужесточили кодексы для рабов и начали разрабатывать позитивную защиту «своеобразного института».[166] Беспокойство на северо-западной границе превзошло ужас перед восстанием рабов на Юге.

II

Республиканская идеология рассматривала политические партии как деструктивные, даже злые, но партийная политика вторглась во внешнюю политику уже в начале первого срока Вашингтона, и это событие, которое сам президент так и не смог до конца принять и которое на протяжении 1790-х годов существенно влияло на отношения нового правительства с внешним миром и значительно осложняло их. Борьба разворачивалась вокруг динамичных личностей Джефферсона и Гамильтона, но она отражала гораздо более глубокие разногласия в американском обществе. Особый накал она приобрела потому, что её участники с одинаковым пылом разделяли убежденность революционеров в том, что каждый их шаг может определить судьбу новой нации.[167] Кроме того, в новой стране любое решение в области внутренней или внешней политики могло создать долговременный прецедент.[168]

Высокий, с рыхлыми суставами, несколько неуклюжий в манерах и внешности, Джефферсон был воплощением южного дворянства, аристократом по рождению, интеллектуалом по темпераменту, ученым и замкнутым человеком, который ненавидел открытые конфликты, но мог быть яростным соперником. Невысокого роста, рожденный вне брака в Вест-Индии, Гамильтон изо всех сил пытался добиться того социального статуса, который Джефферсон получил по праву рождения. Красивый и обаятельный, обладатель огромного интеллекта и безграничной энергии, он был движим ненасытными амбициями и стремлением к доминированию. Джефферсон представлял преимущественно сельскохозяйственные интересы Юга и Запада. Оптимист по натуре, дитя Просвещения, он верил в народное правительство — по крайней мере, в элитарную форму, практиковавшуюся в Вирджинии, — считал сельское хозяйство и торговлю правильной основой национального богатства и с почти болезненным подозрением относился к северо-восточным денежным группам, процветавшим за счет спекуляций. Для Гамильтона порядок был важнее свободы. Блестящий финансист, он считал, что политическая власть должна принадлежать тем, кто имеет наибольшую долю в обществе. Он примыкал к финансовой элите, которой так не доверял Джефферсон. Спор приобрел глубоко личный характер. Гамильтон считал Джефферсона коварным и интриганом. Джефферсон был оскорблен высокомерием и прозрачными амбициями Гамильтона. Особенно его возмущало, что секретарь казначейства, казалось, прислушивался к мнению Вашингтона.[169] Внешнеполитическая борьба между Гамильтоном и Джефферсоном часто изображается в терминах дихотомии реалист/идеалист: Гамильтон — реалист, скорее европейский, чем американский, холодно-рациональный и остро чувствующий национальные интересы и пределы власти, а Джефферсон — архетипический американский идеалист, стремящийся распространить принципы нации даже ценой, которую он не может себе позволить. Такая конструкция, хотя и полезная, навязывает идеям и практике XVIII века современные рамки отсчета и не отражает всей сложности дипломатии этих двух людей и конфликта между ними.[170]

Оба разделяли долгосрочную цель создания сильной нации, независимой от великих держав Европы, но подходили к ней с совершенно разных точек зрения, отстаивая последовательные системы политической экономии, в которых внешняя и внутренняя политика были неразрывно связаны с резко противоречивыми представлениями о том, какой должна быть Америка. Гамильтон был более терпелив. Он предпочитал построить национальную мощь, а затем «диктовать условия связи между старым миром и новым».[171] Разрабатывая свою систему по образцу английской, он стремился создать сильное правительство и стабильную экономику, которая привлекала бы инвестиционный капитал и способствовала развитию мануфактур. Расширяя внутренний рынок, он надеялся со временем обойти торговые ограничения Британии и даже бросить вызов её господству, но на данный момент он хотел смириться с этим. Его экономическая программа зависела от доходов от торговли с Англией, и он выступал против всего, что угрожало этому. Ужасаясь эксцессам Французской революции, он осуждал «женскую привязанность» Джефферсона к Франции и все чаще видел в Англии бастион стабильных принципов управления. Более точный, чем Джефферсон и Мэдисон, в своей оценке американской слабости и поэтому более охотно шедший на уступки Британии, он стремился к миру с рвением, которое подрывало американскую гордость и честь, и участвовал в махинациях, которые могли подорвать американские интересы. Его жажда власти могла быть и безрассудной, и разрушительной.

Глубоко преданные идее совершенствования республиканского триумфа Революции, Джефферсон и его соотечественник Джеймс Мэдисон, интеллектуальная сила республиканства и лидер Палаты представителей, представляли себе молодое, энергичное, преимущественно сельскохозяйственное общество, состоящее из добродетельных фермеров-староверов. Их видение требовало открытия внешних рынков для поглощения продукции американских ферм и расширения на запад, чтобы обеспечить наличие достаточного количества земли для поддержания растущего населения. Британия была главным препятствием на пути их мечтаний — она «сковала нас в оковы и почти уничтожила цель нашей независимости», — заявлял Мэдисон. Тем не менее, они были уверены, что молодая, динамичная Америка сможет одержать победу над Англией, которую они считали безнадежно коррумпированной и в корне прогнившей. Будучи убежденными англофобами, они, исходя из опыта отказа от импорта в революционную эпоху, были уверены, что зависимость от американских товаров первой необходимости заставит Британию прогнуться под экономическим давлением. Они надеялись перенаправить американскую торговлю во Францию. Хотя в теории они были приверженцами свободной торговли, они предложили ввести жесткие дискриминационные пошлины, чтобы заставить Британию подписать торговый договор.[172]

Джефферсон и Мэдисон действительно были идеалистами, мечтавшими о мире республик-единомышленников. Они также были интернационалистами с неизменной верой в прогресс, которые принимали, по крайней мере, на данный момент, существующую систему баланса сил и надеялись сделать её более мирной и упорядоченной путем заключения договоров, способствующих развитию свободной торговли и международного права.[173] Джефферсон особенно восхищался Францией и французскими вещами. Он приветствовал Французскую революцию и призывал к более тесным связям с новым правительством. Однако, как заметил один французский дипломат, его симпатия к Франции частично проистекала из его неприязни к Англии, и, в любом случае, американцы были «заклятым врагом всех европейских народов».[174] Кроме того, он был жестким дипломатом, который выступал за то, чтобы разыгрывать европейские державы между собой, добиваясь уступок. Джефферсон и Мэдисон расценили политику Гамильтона как безвольную капитуляцию перед Англией. Они считали министра финансов и его приближенных орудием «британских интересов, стремящихся восстановить монархию в Америке», «огромным невидимым заговором против национального благосостояния».[175] В дипломатии Джефферсон был более независим, чем Гамильтон, и мог проницательно манипулировать, но его приверженность принципам и склонность переоценивать американские силы временами затуманивали его видение и ограничивали его эффективность.

Битва разгорелась с приходом к власти нового правительства. Сначала конфликт разгорелся из-за смелой инициативы Гамильтона по централизации федеральной власти и созданию денежного интереса путем финансирования государственного долга и принятия на себя долгов штатов, но быстро перекинулся на внешние дела. В 1789 году англо-испанский спор по поводу британских поселений, занимавшихся торговлей пушниной в Нутка-Саунд на острове Ванкувер на тихоокеанском северо-западе, грозил войной. Джефферсон призвал США поддержать ту сторону, которая предложит больше взамен. Гамильтон открыто не выражал несогласия. Однако, будучи уверенным, что американским интересам лучше всего послужит союз с Великобританией, он сообщил британскому тайному агенту Джорджу Беквиту (в шифрованных депешах министр финансов именовался № 7), что позиция Джефферсона не отражает политику США. Разногласия стали несущественными, когда угроза войны отступила, но они усилились из-за торговой политики. Джефферсон и Мэдисон настаивали на введении дискриминационных пошлин на британскую торговлю. Гамильтон открыто использовал своё влияние, чтобы заблокировать их принятие в Сенате.[176]

Из-за резких разногласий в собственных советах и, в первую очередь, из-за своей постоянной слабости, новое правительство оказалось не более успешным, чем его предшественник, в решении основных дипломатических проблем страны. В 1792 году Великобритания наконец открыла официальные дипломатические отношения, но Джефферсон не смог добиться заключения торгового соглашения или принудить к выполнению договора 1783 года. Соединенные Штаты на тот момент представляли для Британии относительно незначительную проблему. Довольный существующим положением вещей, Лондон не воспринимал всерьез угрозы Джефферсона о дискриминации, отчасти потому, что британские чиновники правильно предполагали, что экономическая война повредит Америке больше, чем их собственной стране, отчасти из-за частных заверений Гамильтона. В любом случае, напыщенная риторика Джефферсона и его бескомпромиссная позиция на переговорах оставляли мало места для компромисса. Не лучше обстояли дела у госсекретаря с Францией и Испанией. Французское правительство отказалось даже вести переговоры о новом торговом договоре и ввело дискриминационные пошлины на табак и другой американский импорт. Игнорируя слегка завуалированные угрозы Джефферсона о войне, Испания отказалась от коммерческих уступок и не стала обсуждать спорную южную границу и доступ к Миссисипи. Накануне войны в Европе положение Соединенных Штатов выглядело отнюдь не многообещающим.

III

Начавшаяся в 1792 году война открыла заманчивые возможности для достижения давних целей, но создала новые зловещие угрозы для независимости и даже выживания республики. Войны Французской революции и Наполеона разительно отличались от шахматных поединков эпохи ограниченных войн. Французская революция привнесла идеологию и национализм в традиционную борьбу за власть в Европе, сделав конфликт более интенсивным и всепоглощающим. Объявив войну Австрии в августе 1792 года, Франция начала крестовый поход, чтобы сохранить революционные принципы у себя дома и распространить их на весь европейский континент. Встревоженная событиями в Европе, Англия в феврале 1793 года присоединилась к континентальным союзникам, чтобы блокировать распространение французской власти и заражающее влияние французского радикализма. Монархические войны уступили место войнам наций, ограниченная война — тотальной. Воюющие стороны мобилизовали все своё население, чтобы не просто победить, а уничтожить своих врагов, создавая массовые армии, которые сражались с новым патриотическим рвением. Конфликт распространился по всему миру. Британия, как всегда, стремилась задушить своего противника, контролируя моря. Как и в предыдущих имперских конфликтах, колонии стали неотъемлемой частью грандиозных стратегий воюющих сторон. Война распространилась на Средиземноморье, Южную Азию и Западное полушарие.[177]