Чтение онлайн

Разногласия были скорее по форме, чем по существу. Соединенные Штаты иногда участвовали в дипломатии на канонерских лодках и регулярно использовали положение о режиме наибольшего благоприятствования, чтобы добиться уступок, которые европейцы вымогали под дулом пушки. Как и европейцы, американцы в целом смотрели на китайцев свысока — один дипломат описал «китайца» как «несомненно, самое гротескное животное».[492] Некоторые китайцы заметили тонкую разницу и попытались использовать её, но в целом они не делали особых различий. «Коварство английских варваров многообразно, их гордая тирания не поддается контролю», — заметил один китайский чиновник. «Американцы только и делают, что следуют их примеру».[493]

Соединенные Штаты взяли на себя инициативу по открытию Японии. Воодушевленный успехом Британии в Китае и рассматривая Японию как важнейшую коалиционную станцию на пути к Поднебесной — последнему звену «великой цепи» Уэбстера, Филлмор в 1852 году назначил коммандера Мэтью Перри главой миссии в Японию. Мэтью Перри возглавить миссию в Японии. Считая японцев «слабым и полуварварским народом», Перри решил расправиться с ними насильно. В июле 1853 года он дерзко вошёл в залив Эдо (позднее Токио) с флотом из четырех очень больших кораблей с чёрным корпусом, шестьюдесятью одной пушкой и командой из почти тысячи человек. Он провел свои корабли ближе к городу, чем кто-либо из иностранцев до этого. Японцы сначала отреагировали на «горящие корабли» паникой, а затем официальным бездействием. Опасаясь, что они могут просто подождать, пока его запасы провизии иссякнут, Перри после предварительных переговоров с чиновниками низшего звена отплыл в Китай, сообщив им, что вернётся в следующем году для переговоров.

Перри вернулся в марте 1854 года с большим флотом, пригрозив на этот раз, что если Япония не заключит с ним договор, её может постигнуть участь Мексики. Получив указание от Государственного департамента «сделать все, чтобы произвести впечатление» на японцев «справедливым чувством силы и величия» Соединенных Штатов, он привёз с собой большое количество шампанского и марочного бурбона из Кентукки, чтобы смазать колеса дипломатии, пару шестизарядных пистолетов Сэма Кольта и масштабную модель поезда, чтобы продемонстрировать технологический прогресс США, и историю Мексиканской войны, чтобы подтвердить своё военное превосходство. Он использовал китайских кули и афроамериканцев в своём окружении, чтобы подчеркнуть власть белых над цветными народами. Он использовал униформу, конкурсы и музыку — даже шоу менестрелей с чёрным лицом — как проявления культурного превосходства Запада. Скорее всего, неохотно соглашавшиеся с Перри хозяева вели переговоры скорее вопреки, чем благодаря его решительной манере поведения и культурным символам. Зная о технологическом прогрессе Запада, они не соглашались с тем, что делать: сопротивляться или приспосабливаться и изучать эту новую угрозу. Встревоженные событиями в Китае, они решили иметь дело с Соединенными Штатами, а не с Великобританией, и пойти на ограниченные уступки, а не навязывать им более эксплуататорские соглашения. Так, в договоре Канагавы они открыли два относительно изолированных и труднодоступных порта и согласились предоставить убежище экипажам потерпевших крушение американских кораблей. Благодаря этому договору американцы получили возможность войти в страну.[494] Таунсенду Харрису, дипломату с незаурядными способностями, не имевшему в своём распоряжении никаких сил, предстояло заложить основу для отношений Японии с Западом на всю оставшуюся часть века. Прибыв в 1856 году в качестве первого консула США, он был отправлен в маленькую и труднодоступную деревню Симода правительством, которое предпочло бы, чтобы он остался дома. Он был вынужден жить в полуразрушенном храме с крысами, летучими мышами и огромными пауками. Иногда месяцами не получая вестей из Вашингтона, Харрис по праву считал себя «самым изолированным американским чиновником в мире». Разочарованный японским обструкционизмом, он в то же время восхищался японским народом и ценил его культуру, возможно, под влиянием любовницы, которую ему выделило правительство и которая, возможно, стала вдохновением для оперы Джакомо Пуччини «Мадам Баттерфляй». Уверенный, что с помощью терпения Запад сможет поднять Японию до «наших стандартов цивилизации», Харрис упорствовал, неоднократно предупреждая своих хозяев, что лучше иметь мирные отношения с Соединенными Штатами, чем рисковать судьбой Китая, попавшего в руки европейцев. В конце концов, он одержал верх. В 1858 году японцы согласились разрешить торговлю, открыли пять новых портов, установили дипломатические отношения и признали экстерриториальность. В течение десятилетия договор Харриса должен был вызвать революцию в Японии, но непосредственным результатом стало ещё большее сопротивление. Будучи первым американским министром в этой стране, он столкнулся с постоянными препятствиями и тем, что его британский коллега назвал «вечной угрозой резни» — за восемнадцать месяцев было убито семь иностранных дипломатов (включая переводчика Харриса), некоторые из них были разорваны на куски бандами убийц с мечами. По иронии судьбы, по мере того как в Японию прибывали другие страны, влияние США ослабевало. К 1861 году, когда Харрис уехал, США, как и в Китае, были младшим партнером британцев.[495] Хотя Соединенные Штаты были второстепенной державой в Восточной Азии, они создали значительные интересы и выработали последовательную политику, основанную на принципе равенства коммерческих возможностей, заложив основу для более активной и влиятельной роли в будущем.

VI

«В 1850-х годах американская судьба не казалась такой явной», — писал историк Реджинальд Стюарт.[496] В эти годы американцы оставались агрессивной, алчной, конкурентоспособной породой, уверенной в собственной правоте и злобности своих врагов.[497] Победив в войне и увеличив численность своей нации более чем в два раза, они стали рассматривать себя как зарождающуюся мировую державу, даже как соперника Великобритании. Экспансионистские настроения не угасали. Некоторые демократы рассматривали агрессивную внешнюю политику как способ отвлечь нацию от растущих внутренних разногласий и удержать ослабленный Союз. Сочетая ярый национализм с откровенным расизмом, движение «Молодая Америка» во имя продвижения республиканизма надеялось спроецировать силу нации за границу. Южане искали спасения в экспансии. Они считали, что приобретение новых рабовладельческих штатов необходимо для поддержания баланса сил в Сенате. Расширение рабства также привело бы к рассеиванию чернокожего населения и тем самым помогло бы решить расовую проблему нации. «Безопасность Юга должна быть найдена только в расширении его особых институтов, — восклицал ДеБоу в своём обзоре, — а безопасность Союза — в безопасности Юга».[498]

В период расцвета так называемых филибастеров экспансия США развернулась на юг и приняла ещё более агрессивные формы. Название «филибастеры» произошло во французском и испанском языках от голландского слова, означающего пирата или вольного разбойника. Эти явно незаконные, организованные и финансируемые частными лицами военные экспедиции против чужих территорий стали неотъемлемой частью жизни американцев в 1850-х годах. В руководство входили такие известные авантюристы, как харизматичный венесуэлец и бывший офицер испанской армии Нарсисо Лопес, герой Мексиканской войны и губернатор Миссисипи Джон Куитман, а также, что особенно заметно, бывший врач и потенциальный правитель Никарагуа Уильям Уокер. В ряды организации вступали демобилизованные солдаты мексиканской войны, беспокойные молодые люди, искавшие общения, приключений и воинской славы, городские безработные, включая недавних иммигрантов и беженцев от неудавшихся европейских революций, южане, надеявшиеся на расширение рабства, и масоны, стремившиеся к расширению свободы и ограничению католицизма. Прославленные в популярной прессе, сценических постановках и песнях, филистеры отразили романтический дух эпохи. Мексика стала объектом бесчисленных нападений, большинство из которых были направлены на отторжение её северных провинций. Куба и Канада также привлекали внимание. Были экспедиции против Гондураса, Никарагуа и даже Эквадора. Запланированное «вторжение» на Гавайи было отменено. Британские чиновники, не без оснований, беспокоились о возможном нападении на Ирландию. Американцы шутили об экспедициях на Северный полюс.[499]

В отличие от предыдущего десятилетия, в 1850-х годах экспансионизм не принёс особых результатов. Администрация Франклина Пирса посредством «Гадсденской покупки» 1853 года выторговала у Санта-Анны, вновь оказавшегося у власти, тридцать девять миллионов дополнительных акров мексиканской территории, чтобы обеспечить южный маршрут для трансконтинентальной железной дороги. Кроме того, за богатые залежи гуано, широко используемого в качестве удобрения, был захвачен остров Паркер в южной части Тихого океана — первая приобретенная территория, не имеющая границ.[500] Но других аннексий не последовало. Нахальная самоуверенность была сдержана обострением межнациональных противоречий. Компромисс 1850 года, признавший Калифорнию свободным штатом, скорее усугубил, чем разрешил внутренний конфликт. От агонии «обескровленного Канзаса» до стрельбы по форту Самтер нация разрывалась на части из-за расширения рабства. Решимость южан распространить этот своеобразный институт на новые территории вызывала страстное сопротивление на Севере. Недовольство Севера планами южан, в свою очередь, спровоцировало сепаратистские настроения на Юге. Экспансионизм, таким образом, разорвал нацию на части, вместо того чтобы сплотить её, и превратил в насмешку грандиозные притязания Манифеста Судьбы.

При всём том волнении, которое они вызвали, филибастеры ничего не добились. Частным лицам было трудно собрать необходимые средства, организовать и провести сложные, часто морские военные операции. Хотя администрации Пирса и Бьюкенена в частном порядке симпатизировали целям филибастеров, они неукоснительно соблюдали законы о нейтралитете, сдерживая, затрудняя, а иногда и останавливая экспансионистские планы. Ни в одном случае местное население не поднялось, чтобы приветствовать американских захватчиков как освободителей, как наивно ожидали филибастеры. Оказавшись в стране, чужаки страдали от холеры и других смертельных болезней. Многие, кто искал приключений, были ранены или убиты в бою. Некоторые были схвачены и казнены. За исключением Уокера в Никарагуа, ни один из экспансионистских планов не принёс даже кратковременного успеха.[501]

В том, что касается продвижения республиканских принципов за рубежом, Соединенные Штаты сохраняли должную осторожность. К этому времени страна прочно утвердилась в качестве центра мировой демократической революции. Европейские реформаторы признавали превосходство Старого Света в области эстетики, но превозносили политические свободы, религиозную терпимость, отсутствие бедности и технологическое превосходство Америки. Они обращались к Новому Свету за вдохновением и поддержкой. Американцы, в свою очередь, приветствовали европейские революции 1848 года как продолжение своих собственных. Южане, как всегда озабоченные в первую очередь проблемой рабства, опасались прецедентов, которые могут быть обращены против них. «Если мы разрешим вмешательство, мы будем первыми, кто подвергнется вмешательству», — предупреждала одна из газет Нового Орлеана.[502] Однако другие с энтузиазмом одобряли европейские революции и даже призывали активно поддерживать их.

Американцы с особым энтузиазмом откликнулись на восстание Венгрии против австрийского владычества. Эпатажный венгерский лидер Луи Кошут сознательно создал свою декларацию независимости по образцу декларации Соединенных Штатов и стал народным героем. Некоторые американцы даже призывали активно поддерживать «благородного мадьяра». Правительство США обращалось с Кошутом очень осторожно. Придерживаясь давних традиций европейской дипломатии, президент Закари Тейлор отказался от признания до тех пор, пока не убедится, что венгры смогут самостоятельно поддерживать независимое правительство. Когда Австрия с помощью России подавила революцию, Уэбстер назвал угнетателя «всего лишь пятном на поверхности земли» и дал понять, что Америка симпатизирует людям, стремящимся к самоопределению.[503] Соединенные Штаты помогли Кошуту выбраться из турецкой тюрьмы и радушно приняли его на своих берегах. Филлмор открыто сочувствовал борьбе венгров. Уэбстер воскликнул, что он «был бы рад увидеть нашу американскую модель на нижнем Дунае и на горах Венгрии». Но Соединенные Штаты предложили не более чем словесную поддержку. Отклонив просьбу Кошута о помощи, Филлмор осторожно заявил, что истинная миссия Америки заключается в том, чтобы «научить своим примером и показать своими успехами, умеренностью и справедливостью благословения самоуправления и преимущества наших свободных институтов».[504]

Соединенные Штаты отвергали возможности новых аннексий, даже если они предлагались на блюдечке с голубой каемочкой. В случае с Юкатаном расовая принадлежность оказалась камнем преткновения. На этом стратегически важном полуострове, являющемся воротами в Мексиканский залив, в 1847 году разразилась необычайно жестокая война каст: индейцы подняли восстание против своих испанских правителей. Некоторые американцы хотели спасти белых от истребления. Другие предупреждали, что британцы могут попытаться установить контроль над стратегически важным районом. В начале 1848 года Соединенные Штаты предприняли демонстрацию силы в поддержку правителей Юкатана, но отклонили их предложения об аннексии. Американцы все больше разочаровывались в юкатанских белых, которые казались им «трусливыми» и недостойными своей расы. Более того, они не были склонны рисковать заражением, поглощая «нецивилизованных, вероломных» индейцев, которые, по словам Кэлхуна, «были слишком невежественны, чтобы оценить свободу или воспользоваться правами, если бы они были предоставлены».[505] Аналогичным образом Пирс отверг предложения гавайцев об аннексии, обусловленные принятием островов в качестве государства и предоставлением их жителям полного гражданства.[506]

Настойчивые попытки приобрести Кубу натолкнулись на взрывоопасный вопрос о рабстве. Рабовладельцы рассматривали создание там новых рабовладельческих штатов как средство исправить баланс в Конгрессе, который был нарушен против них. Они опасались, что Британия может приобрести Кубу и отменить рабство или подтолкнуть испанцев к отмене рабства. Особенно их беспокоило то, что они зловеще называли «африканизацией», — восстание кубинских рабов, как на Гаити, которое может распространить ужасы расовой войны на Соединенные Штаты. Куба приобрела дополнительное стратегическое значение в связи с разговорами о строительстве канала через Центральноамериканский перешеек.