Чтение онлайн

Чарльз Фрэнсис Адамс в Лондоне был ещё более эффективным и гораздо более значимым. Как и его прославленный отец и даже дед, он был «бульдогом среди спаниелей», неустанно доводя до сведения британцев предполагаемые нарушения нейтралитета и предупреждая о подводных камнях интервенции. Менее боевой, чем его выдающиеся предшественники, даже Рассел характеризовал его как «спокойного и рассудительного», он также использовал дружеское убеждение, чтобы смягчить и усилить угрозы Сьюарда. Адамса принято считать одним из самых искусных дипломатов, служивших своей стране, человеком, который изменил ситуацию в критический период.

Исходя из соображений целесообразности, Союз на время отложил свои экспансионистские амбиции. Линкольн был в духе вигов, считая, что миссию Америки лучше всего выполнять, демонстрируя «перед восхищенным миром… способность народа управлять собой».[556] Сьюард, напротив, был ярым экспансионистом, чье видение империи превосходило видение Джона Куинси Адамса. Но он понимал, что подобные амбиции должны быть отложены в сторону, чтобы справиться с чрезвычайной ситуацией. В начале войны Линкольн и Сьюард рассматривали планы колонизации как средство решения внутренних проблем и расширения влияния США за рубежом. Отправка освобожденных рабов в Центральную Америку и Мексику, рассуждали они, не только ослабит расовую напряженность дома, но и поможет обеспечить контроль США над сырьем, гаванями и транзитными узлами в жизненно важном регионе. Аргумент национальной безопасности приобрел силу после вмешательства европейцев в дела Мексики и Центральной Америки. В 1862 году Конгресс выделил средства на программу колонизации. Однако афроамериканцы и аболиционисты выступили против этой идеи. Когда жители Центральной Америки выразили опасения по поводу «африканизации» и особенно вторжения нации, которая уже показала своё истинное лицо «в агрессии Уокера», Сьюард и Линкольн отступили.[557]

В значительной степени для достижения дипломатических целей США Линкольн медленно и с величайшей осторожностью захватывал высоту морали. В 1862 году Соединенные Штаты признали Гаити и Либерию. Все ещё опасаясь мер, к которым давно призывали аболиционисты и против которых выступали южане, президент предпринял необычный шаг — попросил Конгресс одобрить этот шаг. Первый представитель США на Гаити занимал относительно низкий пост комиссара. Также в 1862 году Соединенные Штаты и Великобритания заключили договор, предусматривающий взаимные поиски для прекращения работорговли. «Если я не сделал ничего другого, достойного самовосхваления, — хвастался Сьюард, — я считаю этот договор достойным того, чтобы ради него жить».[558] В феврале 1863 года первый американец был казнен за участие в этой незаконной деятельности. По крайней мере, по сравнению с теми временами, когда южане контролировали Конгресс, американская дипломатия становилась все более бесцветной.[559] Вопрос о рабстве имел огромные внутренние и международные последствия, и Линкольн решал его с особой тщательностью. В молодости он считал этот институт морально порочным, но принял его защиту Конституцией. Он решительно выступал против расширения рабства, но, как и его кумир Генри Клей, рассматривал колонизацию как возможное решение расовых проблем Америки. Принятый в 1854 году закон Канзаса-Небраски подтолкнул его к более жесткой линии. Заявив, что он «поражен и ошеломлен» мерой, вдохнувшей новую жизнь в бездействующий институт, он выступил против дальнейшего расширения рабства с большой моральной силой. Он настаивал, что уничтожение этой «чудовищной несправедливости» необходимо для сохранения Соединенных Штатов в качестве маяка свободы во всём мире. Когда началась война, он был достаточно обеспокоен лояльностью пограничных штатов, таких как Кентукки, Миссури и Мэриленд, и поддержкой умеренных сторонников Севера и Юга, чтобы преуменьшить значение рабства, сосредоточившись на сохранении Союза. К июлю 1862 года, перед лицом поражения на поле боя и возможной европейской интервенции, он пришёл к выводу, что эмансипация является военной необходимостью. Освобождение рабов на территории, удерживаемой Конфедерацией, могло подорвать военные усилия южан. Оно могло бы предотвратить вмешательство Великобритании и Франции. Это позволило бы сохранить и усовершенствовать Союз, обеспечив обещания свободы, провозглашенные в Декларации независимости. «Я не сдам игру, оставив ни одну карту не разыгранной», — утверждал Линкольн.[560] По совету Сьюарда, чтобы избежать видимости отчаяния, он отложил любой шаг до тех пор, пока Союз не добьется успеха на поле боя.

Как и Конфедерация, Союз вел активную пропагандистскую войну за Атлантикой. Сьюард направил бывшего редактора New York Evening Post Джона Бигелоу, чтобы тот повлиял на французскую прессу в пользу Союза. Бигелоу и республиканский политик Турлоу Вид тщательно обрабатывали европейских журналистов и рассылали письма редакторам крупных газет. Сэнфорд предоставлял материалы дружественным газетам по всей Европе и использовал свой денежный фонд для найма европейских журналистов для написания благоприятных статей. Важную роль сыграли и афроамериканцы. Беглые и освобожденные рабы, в том числе бывший кучер Джефферсона Дэвиса Эндрю Джексон, выступали с речами об ужасах рабства в том виде, в котором они его пережили, чтобы вызвать поддержку Союза и противодействие Конфедерации. Выступления в районах, где работали мельницы, в частности, помогли сфокусировать дебаты на вопросе свободы, когда они могли бы свестись к хлопку. Сторонники Юга, как говорили, «вздохнули с облегчением», когда Джексон вернулся в Соединенные Штаты в конце 1863 года.[561]

IV

Летом и осенью 1862 года Гражданская война в США была ближе всего к тому, чтобы стать мировой войной, «самым кризисом нашей судьбы», по словам Чарльза Фрэнсиса Адамса.[562] Пока армии Союза и Конфедерации сражались в долине Миссисипи и особенно в кровавом коридоре между Ричмондом и Вашингтоном, европейские великие державы и особенно Великобритания стояли на пороге интервенции. Коттон дает этому частичное объяснение. К лету 1862 года половина текстильщиков Британии была безработной, треть фабрик закрылась, а запасы сокращались. Трансатлантическая торговля, жизненно важная для британской экономики, переживала серьёзные потрясения. Доходы правительства сократились. Встревоженные промышленники требовали от кабинета министров что-то предпринять. Во Франции экономический кризис был ещё более серьёзным. «У нас почти закончился хлопок, а хлопок мы должны иметь», — сказал Сэнфорду в апреле министр иностранных дел Франции.[563]

Для многих европейцев окончание войны по геополитическим и гуманитарным причинам становилось все более насущным. Чем дольше затягивался конфликт, чем сильнее он влиял на Старый Свет, тем больше европейцы стремились прекратить его до того, как пожар распространится. Для викторианцев кровавая бойня в Америке, вызванная использованием современных технологий в военных действиях, стала глубоким потрясением, спровоцировав растущие крики о необходимости прекратить то, что британцы назвали «кровавой и бесцельной войной», «самоубийственным безумием».[564] Неудача генерала Джорджа Макклеллана при взятии Ричмонда в ходе Кампании на полуострове 1862 года и ослепительные маневры его противника Роберта Э. Ли убедили многих европейцев в том, что Союз не сможет победить. Война может затянуться на неопределенный срок. Когда в августе 1862 года армии Ли двинулись на север, чтобы нанести нокаутирующий удар, европейцы ожидали, что очередное поражение Союза может послужить поводом для вмешательства.

Несмотря на растущее желание что-то предпринять, британские лидеры сохраняли осторожность. Предупреждения Сьюарда о том, что Гражданская война может превратиться в «войну мировую», нельзя было игнорировать. Британские лидеры были не склонны рисковать войной с Союзом, оспаривая блокаду, пока независимость Конфедерации, как выразился Палмерстон, не станет «правдой и фактом».[565] Однако к концу лета 1862 года британские лидеры все больше склонялись к посредничеству в американской борьбе как к способу прекратить кровопускание, облегчить экономические проблемы Европы и, возможно, даже уничтожить рабство, остановив его экспансию. Все ещё не понимая непоколебимой решимости Линкольна сохранить Союз, британские лидеры предполагали, что европейское посредничество приведет к перемирию, прекращению блокады и принятию двух отдельных правительств.

Военная победа Союза осенью 1862 года дала Линкольну возможность взять на себя инициативу в вопросе эмансипации. 17 сентября наступающие армии Ли встретились с войсками Союза у ручья Антиетам близ Шарпсбурга, штат Мэриленд. В самый страшный день войны обе стороны потеряли пять тысяч убитыми и понесли двадцать четыре тысячи ранеными. В лучшем случае битва завершилась вничью, но отступление Ли в Виргинию позволило Союзу заявить о своей победе. Антиетам остановил наступление конфедератов на Север и обеспечил столь необходимый подъем морального духа Союза. Пять дней спустя Линкольн издал предварительную Прокламацию об эмансипации. Приказ вступил в силу только 1 января 1863 года. Отражая постоянную заботу президента о пограничных штатах, он распространялся только на территории, удерживаемые Конфедерацией. Прозаический по тону, он разочаровал аболиционистов. С другой стороны, он ещё больше укрепил дух северян и подстегнул призыв чернокожих в армию Союза. В своём ежегодном послании Конгрессу 1 декабря 1862 года Линкольн по-прежнему осторожно высказывался о рабстве, снова говоря о колонизации и освобождении с компенсацией. Он также красноречиво отстаивал высокие моральные принципы. Предупреждая, что «догмы спокойного прошлого неадекватны бурному настоящему», и призывая американцев «думать по-новому и действовать по-новому», он настаивал на том, что только искоренив рабство, Соединенные Штаты смогут сохранить верность своим принципам. «Давая свободу рабам, — провозгласил он на сайте, — мы обеспечиваем свободу свободным». Он рассматривал освобождение в глобальных терминах. В то время, когда республиканизм, казалось, проигрывал во всём мире, а угроза европейской интервенции все ещё нависала над Америкой, он настаивал на том, что нация должна уничтожить пятно рабства, чтобы она оставалась «последней лучшей надеждой земли».[566] Прокламация об эмансипации стала решающим моментом в войне. Она положила начало процессу ликвидации рабства. Она сместила военные цели США с простого сохранения Союза на его улучшение, сделав нацию верной идеалам, провозглашенным в Декларации независимости.[567]

Антиетам и Прокламация об освобождении в краткосрочной перспективе усилили давление на Британию и Францию, чтобы те что-то предприняли. Кровавая бойня в Мэриленде и отсутствие решающей победы лишь подтвердили европейским государственным деятелям, что без вмешательства извне обе воюющие стороны могут продолжать сражаться бесконечно и с ужасающими издержками. Линкольн издал Прокламацию об эмансипации отчасти для того, чтобы заручиться поддержкой иностранцев в деле Союза, но многие британцы поначалу восприняли её как акт отчаяния. Рассматривая эмансипацию через призму англосаксонского расизма середины XIX века, они также опасались, что она может привести к восстанию рабов на Юге и даже развязать расовую войну, которая может выйти за пределы Соединенных Штатов. Поэтому британские лидеры стали более склонны к вмешательству. Рассел обсудил с Францией возможность совместной интервенции с целью заключения перемирия. Если Союз отвергнет такие предложения, то, по их мнению, можно будет признать независимость Юга. Драматическая речь лидера либералов Уильяма Эварта Гладстона 7 октября 1862 года, в которой он заявил, что лидеры южан «создали армию; они создают, похоже, флот; и они создали то, что больше, чем что-либо ещё, они создали нацию», казалось, предвещала признание независимости Конфедерации.

Осторожность снова взяла верх. Речь Гладстона не была санкционирована. Она не отражала взглядов правительства или даже проюжных взглядов с его стороны. Его главной задачей было положить конец кровавой бойне. Она вызвала негативную реакцию во всей Англии и заставила кабинет министров изучить последствия вмешательства. Рассел был наиболее склонен к действиям, но в итоге победило благоразумие. Решительные слова Сьюарда помогли убедить британских лидеров в том, что ни одна из сторон не пойдёт на компромисс. Интервенция несла в себе разнообразные и значительные опасности, особенно угрозу войны с Соединенными Штатами. Поэтому, как сказал военный министр Корнуолл Льюис, цитируя Гамлета, лучше «терпеть те беды, которые у нас есть, чем бежать к другим, о которых мы не знаем». До этого момента Франция была более склонна к вмешательству, чем Британия, но кризис в Италии и беспорядки внутри французского правительства отвлекли внимание от Америки в критический момент, сделали Наполеона более осторожным и разделили Францию и Британию. Янкифоб, но вечно осторожный Пальмерстон согласился, что с отступлением Ли в Виргинию «драчуны должны провести ещё несколько раундов, прежде чем зрители решат, что штат должен быть разделен между ними».[568] Как это часто бывает в моменты принятия судьбоносных решений, ничего не предпринимать казалось лучшим выходом.[569]

В октябре последовал ещё один кризис, в значительной степени вызванный Наполеоном III. Интервенционизм французского императора был отчасти мотивирован спросом на хлопок, но его корни уходили гораздо глубже. Получив власть в результате выборов после революции 1848 года, амбициозный и переменчивый Наполеон со временем принял титул императора и вознамерился подражать своему более знаменитому дяде и тезке, восстановив имперскую славу Франции. Он бросил вызов британскому господству в Средиземноморье и Южной Азии. Он задумал создать Американскую империю, которую мимолетно преследовал его дядя. Воспользовавшись гражданскими беспорядками и хронической задолженностью Мексики, он надеялся создать там базу для укрепления экономического и политического могущества Франции на американском континенте. Он думал о строительстве канала через Центральноамериканский перешеек. Французская гегемония в Мексике представлялась ему оплотом против экспансии США и плацдармом для восстановления монархии в других латиноамериканских государствах, что, по словам одного из его советников, позволит предотвратить «деградацию латинской расы по ту сторону океана» и сдержать наступление республиканизма.