Чтение онлайн

Самое главное — экспансия скорее усугубила, чем решила самую насущную проблему нации. Усилия южан по сохранению своего образа жизни путем экспансии вызывали растущее противодействие на Севере. Разочарование северян в их замыслах подорвало уверенность южан в том, что они смогут выжить в рамках федерального союза, что вызвало сепаратистские настроения. Появление к 1856 году Республиканской партии — политического объединения, выступающего за прекращение экспансии рабства, — свидетельствует о том, что вопрос о судьбе человечества превратился в межнациональную проблему. Отклонение лидерами обеих сторон компромисса Криттендена 1860 года, который расширил бы линию Миссурийского компромисса до Тихого океана и, возможно, дальше, сделало очевидным, что вопрос не может быть решен. Внешняя политика была важна для расчетов каждой из сторон. Южане опасались, что потеря контроля над внешней политикой США обрекает их на неполноценный статус в Союзе. С другой стороны, для республиканцев рабство мешало Соединенным Штатам выполнять свою высшую мировую миссию. Оно «лишает наш республиканский пример его справедливого влияния в мире», — утверждал Авраам Линкольн в 1854 году; оно «позволяет врагам свободных институтов насмехаться над нами как над лицемерами».[520] Неудержимый конфликт вокруг экспансии и рабства привел прямиком к форту Самтер. Нация проглотила дозу мышьяка Эмерсона.

6. «Последняя надежда»:

Союз, Конфедерация и дипломатия Гражданской войны, 1861–1877 гг.

Гражданская война в США была событием огромного международного значения.[521]

Лидеры Союза и Конфедерации понимали, что их успех или неудача могут зависеть от действий, предпринятых или непринятых европейскими великими державами. Европейские лидеры, в свою очередь, видели в разгорающемся по ту сторону Атлантики конфликте заманчивые возможности и серьёзные угрозы. Для европейцев Гражданская война также имела важные идеологические последствия. Консерваторы приветствовали распад Союза, который некоторые давно предсказывали, надеясь, что он устранит угрозу демократии американского типа во всём мире. С другой стороны, либералы вместе с президентом Авраамом Линкольном рассматривали Союз как «последнюю надежду земли», соглашаясь с тем, что от его выживания зависит будущее республиканства для «всей семьи людей».[522] Триумф Союза, как, по-видимому, понимал Линкольн, гарантировал, что в течение короткого времени Соединенные Штаты превратятся в крупнейшую мировую державу.

I

Гражданская война была частью всемирного расцвета государственного строительства середины XIX века, когда народы по всему миру стремились утвердить, часто силой оружия, свою национальную идентичность. В Европе венгры и поляки подняли безуспешные восстания против Австрии и России. В Италии и Германии современные государства формировались путем военных завоеваний. После короткой войны швейцарцы создали федеральный союз, объединивший кантоны, ранее разделенные по религиозному признаку. В Китае долгие годы бушевало «восстание тайпинов», которое обошлось в огромную сумму; Реставрация Мэйдзи 1868 года превратила Японию из феодального образования в современное национальное государство. Поиск национальной идентичности распространился и на Северную Америку. При косвенной поддержке США мексиканцы сорвали попытку Франции восстановить американскую империю. Угроза аннексии США во время Гражданской войны заставила Британию укрепить уязвимость Канады, что привело в 1867 году к созданию единой нации на основе федеральной конституции с централизованным правительством.

Война также имела огромные глобальные последствия. В Соединенных Штатах до 1861 года союз был неполным понятием, особенно на Юге. Поэтому Гражданскую войну можно рассматривать как попытку создать ещё не до конца сформировавшуюся нацию. Как и в других странах, это было достигнуто силой оружия. Победа Союза также ознаменовала поворот международной тенденции в пользу национализма, закрепив всемирную тенденцию к созданию национальных государств. Что ещё более важно, Гражданская война объединила национализм с либерализмом, придав национализму важное моральное значение, обеспечив возможность выживания народного правительства и возродив надежду среди либералов по всему миру.[523] Пароходство, телеграф и торговля сближали страны в то самое время, когда национализм подчеркивал различия и провоцировал конфликты. Другие страны внимательно следили за внутренней борьбой в США. Американцы были более осведомлены о событиях в других странах благодаря росту иммиграции, более быстрой и дешевой связи, росту грамотности и массовым тиражам газет.[524]

Все ещё цепляясь за мечты об имперской славе в Западном полушарии, европейцы пытались использовать поглощенность Америки внутренней борьбой. Испания вторглась в Санто-Доминго в марте 1861 года. Весной 1863 года Наполеон III из Франции направил войска в Мексику. Однако сама Европа в эти годы была охвачена конфликтами, что заставляло её проявлять осторожность в отношении американской войны. В 1862 году разразился кризис, вызванный итальянским Рисорджименто и конфликтом Австрии с Пруссией. В 1863 году польское восстание против России угрожало всеобщей европейской войной. Разделив великие державы между собой, эти события сделали менее вероятной любую форму вмешательства в дела США. Усиливая проблемы Франции в Европе, объединение Германии и Италии повлияло на окончательный уход Наполеона из Мексики.[525] Как для Союза, так и для Конфедерации дипломатия была жизненно необходима. Если европейцы признают воинственность и, в конечном счете, независимость Юга, предложат экономическую и военную помощь, возможно, даже направят военные силы, они смогут обеспечить его выживание и окончательную независимость. С другой стороны, их нейтралитет и отказ от вмешательства помогли бы Союзу и, возможно, даже закрепили бы гибель Конфедерации. В этой связи американцы с обеих сторон помнили, что вмешательство Франции в 1778 году обеспечило успех их революции.[526]

Дипломатия Конфедерации была основана на наивности и иллюзиях. Столкнувшись с огромным недостатком таких важнейших элементов войны, как население, природные ресурсы и промышленный потенциал, Юг мог бы искать за границей, чтобы восполнить этот недостаток. На самом же деле южане были странно амбивалентны по отношению к внешнему миру. Они считали себя искушенными и поддерживали связь с европейской элитой. Но они были совершенно не в ладах с господствующими в Европе течениями либерального национализма.[527] Уверенные в своей правоте и непобедимости, они неверно истолковали отношение европейцев к своему делу и собственную потребность в помощи извне. Особенно в первые годы существования Конфедерации они недооценивали важность дипломатии. Президент Джефферсон Дэвис назначал некомпетентных людей на жизненно важный пост государственного секретаря. Он и его советники не стремились активно добиваться иностранного признания и помощи. Если признание не было получено, высокомерно рассуждали некоторые лидеры, то что с того? «Суверенный штат Миссисипи может обойтись без Англии гораздо лучше, чем Англия без него», — смело и безрассудно заявлял его губернатор.[528]

В течение многих лет южане считали, что у них есть козырь. Его называли «Король Хлопок», и он основывался на фундаментальном — и в конечном итоге ошибочном — предположении, что Европа в целом и Британия в частности настолько зависят от южного хлопка, что должны обеспечить его постоянный импорт. По крайней мере, в теории это имело смысл. Когда началась Гражданская война, примерно пятая часть населения Великобритании зарабатывала на жизнь производством хлопка, 80 процентов которого поступало с американского Юга. Франция импортировала 90% своего хлопка с Юга; на её текстильных фабриках работало 250 000 человек. Теория гласила, что если прекратить поставки хлопка, то европейские державы окажутся в состоянии экономического краха и под угрозой революции. Таким образом, южане пришли к выводу, что если Союз предпримет попытку блокады, чего они вполне ожидали, Британии и Франции придётся вмешаться, чтобы обеспечить своё собственное выживание. Чтобы подчеркнуть это, в начале войны они сожгли около 2,5 миллионов тюков.[529]

Архитектором дипломатической стратегии Союза и человеком, в основном ответственным за её реализацию, был государственный секретарь Уильям Генри Сьюард. Сьюард был во многом странным человеком: «Я загадка даже для самого себя», — заметил он однажды. Человек огромной энергии, неряшливый на вид, он был также радушным хозяином, любителем прекрасных сигар и бренди, великолепным рассказчиком, обладал таким магнетизмом, что, по словам Генри Адамса, мог «очаровать корову, чтобы она стала государственным деятелем». Будучи человеком с большим кругозором и утонченностью, он также был приземленным и совершенно политическим животным. Он был наглым, импульсивным и вспыльчивым, склонным к крикливости и угрозам. Но наиболее опасен он был, по словам соратников, «когда притворялся, что согласен с вами».[530] Более чем тщеславный, он с самого начала воображал себя премьер-министром более молодого и менее опытного Линкольна и придумывал схемы, граничащие со странностью. Например, в День апрельских дураков 1861 года он предложил предотвратить кризис сецессии, если Соединенные Штаты объявят войну Франции и Испании одновременно. Предполагалось, что это предложение «охватить весь мир огнём» позволит удержать Союз за счет разжигания внешней войны. Линкольну хватило здравого смысла отклонить его.

После такого неблагоприятного начала Сьюард повзрослел и стал вести союзную дипломатию с отличием, проницательно маневрируя в ряде кризисов. Проводя политику сдерживаемого гнева, он неоднократно подчеркивал европейским державам опасность сунуть свой нос в американские проблемы. Не раз он демонстрировал редчайший и самый необходимый из дипломатических навыков: он говорил достаточно жестко, чтобы удовлетворить своих внутренних избирателей и заставить противника задуматься, но при этом шёл на компромисс, когда этого требовала ситуация. Он тщательно культивировал образ безумца, побуждая другие страны верить в его безрассудство. Он часто напоминал Великобритании и Франции об опасности вмешательства в дела США, предупреждая, что победа Союза будет означать высокую цену, которую придётся заплатить позже. Он стал горячим защитником Союза и республиканских принципов, на которых он был основан. Когда-то Сьюарда помнили не более чем за покупку Аляски, которую, конечно же, назвали его «глупостью», теперь он входит в число лучших государственных секретарей страны.

Линкольн оказался идеальным дополнением к своему блестящему и порой непостоянному советнику. Президент не привнес в Белый дом никакого дипломатического опыта. Он побывал только в Канаде, не знал иностранных языков и даже по американским стандартам XIX века считался бы провинциалом. Но на ключевые посты он назначал способных людей. Он был мастером управления сильными людьми, которые работали с ним. Прирожденный политик, он инстинктивно чувствовал дипломатическое искусство. Соперники в борьбе за президентское кресло, он и Сьюард создали то, что личный секретарь Линкольна Джон Хэй назвал «официальной связью, освященной столь абсолютной и искренней дружбой» — настоящая редкость в правительстве. Линкольн находил облегчение от давления войны в уютном салоне Сьюарда на Лафайет-сквер. По большей части он оставлял госсекретарю свободу действий, лишь изредка сдерживая его излишества. Прежде всего, Линкольн был квинтэссенцией американского практического идеализма. По мере того как шла война, он красноречиво говорил о важности победы Союза для всемирного дела свободы и проницательно лавировал между порой противоречивыми внутренними и внешними давлениями, чтобы воплотить в жизнь проповедуемые им идеалы.[531] В начале Гражданской войны из всех европейских держав только царская Россия выступала на стороне Союза. Эта любопытная антанта между самодержавной Россией и ведущей демократией мира имела глубокие корни в недавней истории. В 1840-х годах эти две страны следовали несовместимыми экспансионистскими курсами. Каждая из них видела в другой потенциальную защиту от Британии. Американцы сыграли важную роль в экономическом развитии России, особенно в области транспорта и связи. Между двумя странами возникла удивительная культурная близость. Во время Крымской войны Соединенные Штаты, по словам государственного секретаря Уильяма Марси, «значительно русифицировались», сохраняя благожелательный нейтралитет, граничащий с альянсом, который американцы исповедовали как отвратительный. Соединенные Штаты продавали России большое количество угля, хлопка и военных материалов. Американские добровольцы воевали с Россией, а американские врачи служили в её армии. После войны контакты между двумя странами расширились, а подъем аболиционизма в обеих странах в 1850-х годах стал ещё одним важным связующим звеном.[532]

С началом Гражданской войны русские опасались, что Соединенные Штаты не смогут уравновесить Великобританию в период нестабильности в Европе. Они были полны решимости отплатить США за поддержку во время Крымской войны. В июне 1861 года царь Александр принял в Санкт-Петербурге союзного министра Кассиуса Клея из Кентукки, приветствуя две нации, «связанные общей симпатией в общем деле освобождения». На протяжении четырех лет кровавых войн в Америке и неспокойной обстановки в Европе его страна ни разу не отступила от этой позиции.[533]