Чтение онлайн

— Пожалуйста, войдите сюда, — сказалъ Филиппъ. У него такъ пересохло во рту, что онъ едва могъ говорить. — Мн нужно сказать вамъ нсколько словъ.

Мередитъ вошелъ въ контору. Филиппъ выслалъ находившагося тамъ мальчика и закрылъ дверь. У него было странное желаніе уговорить Мередита ухать сейчасъ же навсегда изъ Англіи.

— Что случилось? — спросилъ Мередитъ.

— Я вамъ сейчасъ скажу, — отвтилъ Филиппъ. — Отпечатокъ пальца за этомъ камн сдланъ убійцей капитана Поликсфена, а отпечатокъ за этой бумаг сдланъ вами. Они абсолютно одинаковы. Я устроилъ ловушку для убійцы, и въ нее попались вы. Что вы имете сказать?

— Что? — воскликнулъ молодой человкъ, глядя на бумагу. — Который отпечатокъ?

— Вотъ этотъ.

— Но вдь это не можетъ быть отпечаткомъ моихъ маленькихъ пальцевъ, — сказалъ Мередитъ со страннымъ спокойствіемъ, понявъ, въ чемъ заключалась ловушка. — Вотъ моя рука. Взгляните сами. — Его голосъ былъ убдителенъ и очарователенъ попрежнему.

Мастерсъ быстро взялъ его протянутую руку. У него были длинные, тонкіе пальцы, а верхніе отпечатки были широкіе и грубые.

— У васъ рука какъ у женщины, — сказалъ Филиппъ, не выпуская пальцевъ, имвшихъ для него какое-то странное очарованіе.

Юноша быстро отдернулъ руку, слъ на стулъ и разрыдался.

— Это женская рука, — сказалъ Мередитъ. — Я дочь капитана Поликсфена.

— Боже мой! Вы Джиральда?

Мередитъ кивнулъ головой, поднявъ глаза на Филиппа.

Признаніе Мередита, оказавшагося Джиральдой, преисполнило Филиппа радостью, о причинахъ которой онъ пока не хотлъ разсуждать. Онъ только понялъ теперь, почему его такъ привлекалъ странный юноша, возбуждая въ немъ желаніе защитить его. Теперь ему было даже странно, что онъ раньше не догадался.

— Не понимаю, — сказалъ Филиппъ, — какъ это я не узналъ васъ. Вдь я видлъ вашъ портретъ въ клуб, и портретъ этотъ преслдовалъ меня какъ живой образъ.

— Ничего удивительнаго въ этомъ нтъ, — отвтила Мэри Поликсфенъ. — Я отлично умю мнять свою наружность. Вдь я семь лтъ играла только роли мальчиковъ — у меня для этого подходящій ростъ — и привыкла къ мужскому платью. Къ тому же шрамъ очень сильно мняетъ мое лицо.

— Откуда у васъ этотъ страшный шрамъ?

— Я каждый день навожу его краской, — объяснила Мэри. — Я какъ-то случайно открыла, что шрамъ на лиц длаетъ его неузнаваемымъ, и воспользовалась этимъ теперь.

— Значитъ, вы можете смыть его, когда захотите?

— Конечно.

— Я очень, очень радъ, миссъ Поликсфенъ! — сказалъ Филиппъ съ видимымъ облегченіемъ.

— Вотъ жаль, — сказала она, — что волосы-то не такъ легко отростутъ.

— А теперь, миссъ Поликсфенъ, — сказалъ Филиппъ, помолчавъ, — перейдемте въ дламъ. — Скажите мн прежде всего, почему вы здсь, въ мужскомъ плать? Я знаю, что у васъ большое горе, что вы въ затруднительномъ положеніи, и увренъ, что могу помочь вамъ.

— Чмъ вы можете помочь мн? — робко спросила она.

— Я это вамъ скажу посл того, какъ мы поговоримъ. Разскажите мн все. Я готовъ сдлать многое — очень многое для васъ. Не буду уврять васъ, что готовъ отдать всю жизнь, чтобы оказать вамъ малйшую услугу. Такія признанія звучатъ глупо. Поврьте только, — сказалъ онъ съ глубокой искренностью, — что вы можете располагать мною по своему усмотрнію.

— Это правда? — сказала она тономъ очаровательнаго полусомннія, полувызова. И въ тон ея было также что-то царственное. Наконецъ, онъ увидлъ въ ней ту красавицу-актрису, которой поклонялся весь Лондонъ. Но она казалась вовсе не избалованною общимъ поклоненіемъ, хотя и сознающею свою силу, привыкшею къ преданности и готовности всхъ служить ей.

— Правда, — повторилъ онъ.

Они обмнялись взглядомъ, въ которомъ все было сказано. Двушка выразила свое довріе, а Филиппъ — свою готовность защищать ее всю жизнь.

— Мы можемъ свободно говорить здсь? — спросила Мэри Поликсфенъ, садясь на стулъ.

— Вполн,- сказалъ Филиппъ. — Дверь закрыта, и я слжу за ней. Ну, а теперь скажите мн, почему вы здсь — и въ такомъ вид?

— Я перехала сюда, чтобы быть подл моего отца и охранять его;- а если бы мой бдный отецъ зналъ, что я здсь, онъ бы сейчасъ ухалъ.

— Вы разв были съ нимъ въ дурныхъ отношеніяхъ?

— Да, мы не видались уже нсколько лтъ. Мн это было очень больно, но я ничего не могла подлать. Онъ не хотлъ, чтобы я сдлалась актрисой, а у меня страсть къ театру была въ крови. Отецъ ненавидлъ сцену, имя для этого нкоторое основаніе. Онъ оставилъ меня школьницей въ Соутэнд и отправился въ плаваніе, — а вернувшись, узналъ, что я поступила въ маленькую провинціальную труппу. Написать ему объ этомъ я не ршалась, и мой поступокъ былъ для него страшнымъ и неожиданнымъ ударомъ.

— Ваша мать уже умерла въ то время?

— Она умерла, когда я была еще ребенкомъ. Я была очень развитой двочкой, и въ пятнадцать лтъ школа мн уже надола. Дваться мн было некуда; съ отцомъ я была въ хорошихъ отношеніяхъ, но все-таки никогда бы не согласилась плавать съ нимъ на скверномъ коммерческомъ судн. У меня были родственники въ Соутэнд, но такіе, что жить съ ними было невыносимо. Слишкомъ мелкіе люди. Я ршила устроиться самостоятельно, сама зарабатывать себ пропитаніе. А въ такихъ случаяхъ нельзя выбирать по желанію. Мн представилась возможность быть на сцен, и хотя я знала, что отецъ будетъ очень огорченъ, но не могла считаться съ этимъ. Онъ бы не понялъ меня — и потребовалъ бы, чтобы я или сопровождала его въ плаваніи на торговомъ судн, или бы жила съ родственниками. Это было бы то же самое, какъ потребовать отъ него, чтобы онъ бросилъ свое дло и поступилъ на сцену. Когда онъ вернулся изъ плаванія, мы съ нимъ видлись. Я играла неподалеку отъ того мста, гд грузился его пароходъ. Онъ пришелъ ко мн, и у насъ произошло объясненіе. Это былъ самый тяжелый день въ моей жизни, — страшне его былъ только день посл смерти отца. Подумайте: мн было тогда пятнадцать лтъ, а ему пятьдесятъ. Какъ же намъ было понять другъ друга? Отецъ мой любилъ меня, — но есть чувства и мысли сильне любви. Мы разстались навсегда. Не буду вамъ повторять, что онъ мн тогда сказалъ. У меня и тогда былъ сильный характеръ; я устояла противъ его просьбъ и угрозъ. Съ тхъ поръ мы больше не видлись. Я дважды пробовала примириться съ нимъ — разъ, когда мн было восемнадцать лтъ, а во второй разъ — въ двадцать-одинъ годъ. Но об попытки были безполезны. Предразсудокъ отца противъ сцены убилъ его любовь во мн. Онъ снова ухалъ въ плаваніе, и я потеряла его изъ виду, не могла слдить за его передвиженіями. Я даже не знала, живъ ли онъ, никогда о немъ не говорила, и мои знакомые думали, что я сирота. Конечно, сознаюсь, меня настолько поглощала сцена, что я сама недостаточно энергично заботилась о сохраненіи связи. Сначала я посылала поздравленія отцу въ день его рожденія и къ Рождеству, выбирая самыя красивыя поздравительныя карточки. Потомъ не знала, куда посылать… Правда, вдь, что все это очень грустно? — спросила она быстро измнившимся скорбнымъ голосомъ.

Филиппъ едва могъ говорить — до того его волновала судьба бдной двушки.

— Почему же ваши родственники не старались вліять на капитана?

— Они ничего не могли сдлать. Они очень милые, мирные люди, и боялись разсердить отца, вступаясь за меня. Они и теперь еще живутъ въ Соутэнд, и едва ли даже слыхали о смерти отца.

— А другихъ родственниковъ, кром этой семьи въ Соутэнд, у васъ нтъ?

— Есть, — отвтила Мэри, понизивъ голосъ. — Есть братъ моего отца, мой дядя Вальтеръ Поликсфенъ. Но…

— Но что?

У Мэри показались слезы на глазахъ.

— Вотъ именно дядя Вальтеръ… — она остановилась и должна была собраться съ силами, чтобы продолжать. — Я должна вамъ объяснить все относительно его, — сказала она. — Хотя я никогда его не видла — по крайней мр, надюсь, что не видла — все же мн кажется, что я его хорошо знаю.

— Какимъ образомъ?

— По описаніямъ отца, а потомъ по разсказамъ родственниковъ въ Соутэнд. Вальтеръ Поликсфенъ былъ на десять лтъ моложе моего отца; онъ былъ необыкновенно уменъ и страшно вспыльчивъ съ дтства. Отецъ говорилъ, что съ нимъ нельзя было справиться, когда онъ былъ еще десятилтнимъ мальчикомъ. Его выгнали изъ трехъ школъ въ Соутэнд, прежде чмъ ему исполнилось двнадцать лтъ. Онъ никого не слушался. Онъ разъ заперъ другого мальчика въ деревянный сарай и хотлъ поджечь его за то, что тотъ не далъ ему яблоко. Мальчикъ спасся только чудомъ. У Вальтера не было никакой жалости къ животнымъ. И все-таки, по разсказамъ отца, онъ умлъ, когда было нужно, казаться обаятельнымъ. Въ восемнадцать лтъ онъ женился на женщин, которая могла бы быть ему матерью.