Чтение онлайн

Он рассматривал природу, экологию, имперские амбиции и политику во взаимосвязи друг с другом. Он критиковал несправедливое распределение земель, монокультуры, насилие в отношении туземных племен, рабские условия труда туземцев; все это и поныне остается в повестке дня. Как бывший инспектор шахт, Гумбольдт обладал уникальной способностью предвидеть экологические и экономические последствия безоглядной эксплуатации природных богатств. Он осуждал, к примеру, зависимость Мексики от товарных культур и добычи полезных ископаемых, так как она привязывала страну к нестабильным ценам мирового рынка. «Единственный капитал, нарастающий со временем, – утверждал он, – это продукция сельского хозяйства» {620} . Он не сомневался, что все проблемы в колониях порождены «опрометчивой деятельностью европейцев» {621} .

Джефферсон прибегал к тем же доводам. «Я полагаю, наши государства будут оставаться сильными на многие века, – говорил он, – до тех пор, пока они по большей части аграрные» {622} . Открытие американского Запада он рассматривал как продвижение республики, при котором самостоятельные фермеры превратятся в пехотинцев нарождающейся нации и в часовых ее свободы. Запад, верил Джефферсон, обеспечит сельскохозяйственную автономность Америке, а значит, и гарантирует будущее «миллионам людей, которые еще не родились» {623} .

Сам Джефферсон был одним из самых прогрессивных фермеров Соединенных Штатов, экспериментировавшим с севооборотами, внесением удобрений, использованием новых сортов {624} . В его библиотеке имелись все книги по сельскому хозяйству, которые можно было приобрести; он даже изобрел новый отвал для плуга (деревянная деталь, поднимающая и переворачивающая дерн). Приспособления для сельского хозяйства вызывали у него даже больше воодушевления, чем политические события. Заказав в Лондоне молотилку, он сообщал Мэдисону, как нетерпеливый ребенок: «Каждый день жду, что наконец получу ее», «Никак не получу мою молотилку» и, наконец: «Все, она в Нью-Йорке!» {625} Он пробовал новые сорта овощей, злаков и фруктов, используя свои поля и сад в Монтичелло как экспериментальную лабораторию. Джефферсон считал, что «сослужить величайшую службу для блага любой страны – это предложить ей новую сельскохозяйственную культуру» {626} . Из Италии он привез в карманах рис (это было нарушением закона, каравшимся смертью) и пытался убедить американских фермеров высаживать сахарный клен, чтобы положить конец зависимости страны от мелассы [10] из Британской Вест-Индии. У себя в Монтичелло он выращивал 330 сортов овощей и трав из 99 видов {627} .

По мнению Джефферсона, человек сохраняет независимость, пока владеет собственным клочком земли. Он доказывал даже, что в конгресс следует выбирать одних фермеров, которых считал «подлинными представителями здорового американского интереса» {628} , в отличие от жадных торгашей, «не имеющих родины» {629} . Фабричные рабочие, купцы и биржевые маклеры никогда не будут так привязаны к свой стране, как фермеры, работающие на земле. «Мелкие землевладельцы – величайшая ценность государства», – утверждал Джефферсон {630} , вписавший в проект конституции Виргинии положение, что каждого свободного человека следует наделить пятьюдесятью акрами земли (правда, провести эту статью он не сумел) {631} . Его политический союзник Джеймс Мэдисон доказывал, что чем выше доля землепашцев, тем «свободнее, независимее, счастливее само общество» {632} . Для них обоих сельский труд был священным делом республики и актом создания нации. Вспашка полей, посадка овощей и устройство севооборотов – занятия, рождающие довольство, позволяющие обеспечить себя и семью и, следовательно, политическую свободу. Гумбольдт был согласен: ведь мелкие фермеры, которых он встречал в Южной Америке, обнаруживали «чувство свободы и независимости» {633} .

Соглашаясь во всем, они расходились в одном: в вопросе рабства. Для Гумбольдта колониализм и рабство были одним и тем же, переплетенным с отношением человека к природе и с эксплуатацией естественных ресурсов {634} . Когда испанцы и североамериканские поселенцы внедряли выращивание сахарного тростника, хлопка, индиго и кофе на своих территориях, они также использовали рабство. На Кубе Гумбольдт наблюдал, например, как «каждая капля тростникового сока стоила крови и стонов» {635} . Рабство шло рука об руку с тем, что европейцы «называли своей цивилизацией» {636} , и тем, что Гумбольдт называл их «жаждой наживы» {637} .

Труд рабов на плантации

Считается, что первым детским воспоминанием Джефферсона был эпизод, когда раб нес его на подушке {638} ; средства к существованию взрослому Джефферсону давал труд рабов. Сам он утверждал, что ненавидит рабство, тем не менее освободил всего лишь горстку из двухсот рабов, гнувших спину на его плантациях в Виргинии. Раньше он полагал, что с рабством в Монтичелло покончит мелкое фермерство. Еще находясь в Европе в роли американского посла, он встречал трудолюбивых немецких фермеров, которых считал «совершенно не испорченными деньгами» {639} . Он предполагал поселить их в Монтичелло и «перемешать» со своими рабами, предоставив всем по 50 акров земли. Для Джефферсона эти прилежные честные немцы были воплощением добродетельного фермерства. Рабы остались бы его собственностью, зато их дети стали бы свободными людьми и «добрыми гражданами» благодаря соседству с фермерами-немцами. Эта схема так и не была претворена в жизнь, а к моменту встречи с Гумбольдтом Джефферсон вообще забросил все планы освобождения своих рабов.

В отличие от него Гумбольдт неустанно обличал то, что называл «величайшим злом» {640} . Находясь в Вашингтоне, он не осмеливался критиковать самого президента, однако другу Джефферсона архитектору Уильяму Торнтону говорил, рабство – это позор {641} . Конечно, отмена рабства привела бы к сокращению производства хлопка, соглашался он, но общественное благо нельзя измерять «доходами от экспорта». Справедливость и свобода важнее арифметики и богатства немногочисленных людей.

То, что британцы, французы и испанцы способны спорить о том, кто из них гуманнее обращается со своими рабами, – это, говорил Гумбольдт, такой же абсурд, как препирательства насчет того, «что для человека приятнее – вспоротый живот или содранная кожа» {642} . Рабство он уравнивал с тиранией; путешествуя по Латинской Америке, он писал в дневнике об ужасной жизни рабов. Один плантатор в Каракасе заставлял своих рабов есть экскременты, другой колол своих иглами. Куда бы Гумбольдт ни взглянул, всюду ему в глаза бросались шрамы на спинах рабов {643} . С индейцами обращались не лучше. В миссиях на Ориноко, например, он слышал рассказы о том, как детей отнимали у родителей и продавали в рабство. Больше всего его ужаснула история о миссионере, который нанес своему поваренку сильнейшую травму мошонки за то, что тот посмел поцеловать девушку {644} .

Бывали и редкие исключения. Пересекая Венесуэлу в направлении Ориноко, Гумбольдт оказался на озере Валенсия гостем плантатора, который заботился о развитии сельского хозяйства и делился доходами, разделив свои владения на множество мелких ферм. Вместо того чтобы управлять огромной плантацией, этот человек отдал немалую часть своих земель обедневшим семьям – освобожденным рабам и крестьянам, которым бедность не позволяла владеть рабами {645} . Теперь эти семьи трудились как свободные, самостоятельные фермеры: бедность не позволяла им уйти с земли. Между Ондой и Боготой Гумбольдт тоже наблюдал маленькие фазенды, где отцы и сыновья работали вместе, не прибегая к труду рабов: выращивали сахарный тростник, а также съедобные растения для собственного употребления. «Мне нравится вглядываться в эти подробности», – говорил Гумбольдт, ведь они доказывали его правоту {646} .

Гумбольдт называл институт рабства противоестественным, потому что он «противен природе, несправедлив, дурен и изжил себя» {647} . В отличие от Джефферсона, считавшего чернокожих «расой ниже белых как телесно, так и умственно» {648} , Гумбольдт настаивал, что высших и низших рас не существует. Все люди, независимо от национальности, цвета кожи и вероисповедания, происходят от общих предков {649} . Во многом подобно растительным семействам, объяснял он, по-разному приспосабливающимся к географическим и климатическим условиям, но при этом демонстрирующим признаки «общего типа», также все представители рода человеческого принадлежат к одной семье. Все люди равны, говорил Гумбольдт, нет расы, которая была бы выше другой, так как «все одинаково созданы для свободы» {650} .

Гумбольдта учила природа. И величайшим из преподанных ею уроков был урок свободы. «Природа – территория свободы», – утверждал Гумбольдт, ибо природное равновесие создано многообразием, которое должно, в свою очередь, стать образцом для политики и нравственности. Все, от примитивного мха или насекомого до слонов или величественных дубов, исполняет свою роль, и все вместе составляет единое целое. Человечество – лишь малая толика единства. Сама природа является республикой свободы {651} .