Чтение онлайн

В конце июня 1804 г. Гумбольдт отплыл из Соединенных Штатов на французском фрегате «Фаворит» и в августе, за пару недель до своего тридцать пятого дня рождения, прибыл в Париж, где его встречали как героя {652} . После пяти с лишним лет отсутствия он возвращался с сундуками, набитыми десятками блокнотов, сотнями зарисовок, результатами десятков тысяч астрономических, геологических и метеорологических наблюдений {653} . Он привез около 60 000 образцов растений, из которых примерно 2000 были новыми для европейских ботаников – поразительная цифра, если иметь в виду, что к концу XVIII в. число известных видов не превышало 6000. Как справедливо указывал сам Гумбольдт, он собрал больше образцов, чем кто-либо еще.

«Как же меня тянет снова оказаться в Париже!» – писал он одному французскому ботанику из Лимы за два года до этого {654} . Но Париж, куда он вернулся, был уже совсем не тем городом, который он покинул в 1798 г. Он уезжал из республики, а теперь попал в страну, где правил диктатор. После переворота в ноябре 1799 г. Наполеон объявил себя первым консулом, став самым могущественным человеком во Франции. Затем, всего за несколько недель до приезда Гумбольдта, Наполеон объявил, что будет провозглашен императором Франции. Париж был полон шума строек: город должен был соответствовать наполеоновскому представлению о величии. «Я чувствую себя новичком и должен первым делом сориентироваться», – писал Гумбольдт старому другу {655} . Собор Парижской Богоматери реставрировали к декабрьской коронации Наполеона, средневековые деревянные каркасные дома сносили, чтобы освободить место для пешеходных зон, бульваров и фонтанов. Был вырыт канал длиной 100 километров, по которому в Париж подавалась питьевая вода, и возводилась набережная Орсе, предназначенная для предотвращения разливов Сены.

Гумбольдт после возвращения в Европу

Большая часть известных Гумбольдту газет были закрыты или возглавлялись лояльными новому режиму главными редакторами; карикатуры на Наполеона и на его правление были запрещены. Наполеон создал новую полицию и Банк Франции, регулировавший денежное обращение. Он сосредоточил свою власть в Париже и взял под свой строгий контроль все аспекты гражданской жизни. Не изменилось, кажется, одно: по всей Европе по-прежнему полыхала война.

Гумбольдт выбрал своим новым домом Париж по простой причине: никакой другой город не был столь погружен в науку. Больше нигде в Европе не было места, где позволялось мыслить так вольно и свободно {656} . Французская революция уменьшила роль католической церкви, и ученые во Франции больше не были связаны религиозным каноном и ортодоксальными представлениями. Они могли экспериментировать и выдвигать гипотезы, не озираясь на предрассудки, подвергая все и вся сомнению. Разум стал новой религией, в науку хлынули деньги. В Ботаническом саду – так теперь назывался бывший Королевский сад – были построены новые оранжереи, и Музей естественной истории обогащался коллекциями, которые награбила наполеоновская армия по всей Европе: гербариями, окаменелостями и даже двумя живыми слонами из Голландии {657} . В Париже Гумбольдт нашел единомышленников, так же как и граверов, и научные сообщества, институты и салоны. Париж был, кроме всего прочего, центром книгоиздания. Короче говоря, нигде, как там, Гумбольдт не мог бы так успешно делиться с миром своими новыми идеями.

Город представлял собой кипящий котел. Это был истинный мегаполис с населением около полумиллиона человек, второй по величине, после Лондона, город Европы. За десять лет, прошедших после революции, Париж пережил период разрушений и лишений, но теперь там опять возобладали веселье и легкомыслие {658} . К женщинам снова обращались «мадам» и «мадемуазель», а не «гражданка», десяткам тысяч французов-эмигрантов разрешили вернуться на родину. Повсюду открывались кафе, количество ресторанов за послереволюционные годы выросло со ста до пятисот. Иностранцы не уставали удивляться парижской уличной жизни. Казалось, все горожане живут друг у друга на глазах, «удаляясь домой только для сна», по наблюдению английского поэта-романтика Роберта Саути {659} .

Вдоль берегов Сены, недалеко от маленькой квартиры, арендуемой Гумбольдтом в районе Сен-Жермен, сотни прачек, закатав рукава, стирали белье под пристальными взглядами сотен прохожих с городских мостов. Вдоль улиц теснились прилавки, с которых продавалось все, что душе угодно, от устриц и винограда до мебели. Сапожники, точильщики и разносчики громко предлагали свои услуги и товары. Дрессировщики показывали зверей, жонглеры демонстрировали мастерство, и «естествоиспытатели» читали лекции и знакомили с экспериментами {660} . Тут был старик, играющий на арфе, а там маленький ребенок, бивший в барабан, и собака, игравшая лапами на органе. Grimaciers [11] корчили невероятные рожи, запах жареных каштанов мешался с другими, менее приятными ароматами. По отзыву одного гостя, весь город, казалось, «только и делает, что веселится» {661} . Даже в полночь улицы оставались заполненными людьми, которых развлекали музыканты, актеры и фокусники. Как отмечал другой путешественник, весь город пребывал в «непрекращающемся волнении» {662} .

Чужестранцев поражало то обстоятельство, что люди всех классов жили под одной крышей в больших домах: от герцога, занимавшего величественный первый этаж, до слуг и модисток, ютившихся в мансарде пятого этажа. Грамотность как будто перестала быть классовой привилегией: даже девушки-цветочницы и торговки безделушками погружались в книгу, когда рядом не оказывалось покупателей {663} . Книжные лавки одна за другой украшали улицы, и разговоры за столиками, ютящимися на мостовых перед ресторанами и кафе, обычно были о красоте и живописи или «умозаключении на какую-нибудь запутанную область высшей математики» {664} .

Гумбольдт восхищался Парижем и знаниями, бившими ключом на его улицах, в салонах и лабораториях. Академия наук была ядром научных изысканий, но были и другие научные центры [12] . Анатомический театр на медицинском факультете мог вместить тысячу студентов, обсерватория была оснащена лучшими приборами, и Ботанический сад по праву гордился огромной коллекцией экспонатов естественной истории и библиотекой в придачу к обширному огороду лекарственных растений. Здесь было так много того, что нужно сделать и с кем нужно встретиться.

25-летний химик Жозеф Луи Гей-Люссак поражал научный мир своими смелыми подъемами на воздушном шаре, которые он использовал для изучения земного магнетизма больших высот. 16 сентября 1804 г., всего через три недели после приезда Гумбольдта, Гей-Люссак производил замеры магнетизма, температуры и атмосферного давления на высоте 23 000 футов – на 3000 футов выше, чем Чимборасо, куда поднялся Гумбольдт {665} . Неудивительно, что Гумбольдт поспешил сравнить результаты, полученные Гей-Люссаком, с собственными, привезенными из Анд. Не прошло и трех месяцев, как оба они стали читать лекции в академии. Они так сдружились, что путешествовали вместе, а через несколько лет делили комнату и учебную работу на чердаке Политехнической школы {666} .

Куда бы Гумбольдт ни обратился, везде были новые и впечатляющие трактовки. В Музее естественной истории при Ботаническом саде он познакомился с натуралистами Жоржем Кювье и Жаном Батистом Ламарком. Кювье, исследовав окаменевшие кости и заключив, что они не принадлежат существующим животным, перевел спорную гипотезу о вымирании видов в категорию научного факта. А Ламарк недавно выдвинул теорию постепенного изменения видов, прокладывая путь эволюционным идеям. Прославленный астроном и математик Пьер Симон Лаплас работал над идеями появления Земли и Вселенной, которые помогли Гумбольдту сформировать свои идеи. Крупные ученые Парижа раздвигали границы научной мысли.

Монгольфьер над Парижем. Литография, 1846 г.

Все были рады благополучному возвращению Гумбольдта. Путешествие было таким долгим, что казалось, как писал Гёте Вильгельму фон Гумбольдту, Александр «восстал из мертвых» {667} . Звучали предложения назначить Гумбольдта президентом Берлинской академии наук, но у него не было намерения возвращаться в Берлин. Даже его семья была уже не там. С тех пор как оба его родителя умерли и Вильгельм был в Риме, служа прусским посланником в Ватикане, ничто не манило его на родину.