Открытие смерти в детстве и позднее
Шрифт:
Многие психологи изгоняют из сферы науки вопрос о существовании или жизни души (в смысле Платона), или сознания (в картезианских терминах), или личности (в понимании Ф. У. Г. Майерса – F. W. Н. Myers), или психики – в смысле вышеприведенной цитаты. Тем не менее, на протяжении прошлого столетия происходил поиск эмпирических свидетельств, все более утонченными и в целом безусловно добросовестными методами, реальности психических феноменов, которые ныне мы называем экстрасенсорным восприятием, психокинезом, телепатией, предвидением и т. д. Определенное место в этих поисках занимал также вопрос о коммуникации между живыми и мертвыми, который невозможно полностью отделить от проблемы в целом; более того, он часто был мотивирующей силой этих исследований.
Профессор Барт (Burt), исходя из недавних физиологических исследований связей функционирования мозга с сознанием, утверждает, что структурная основа мозга может обладать характеристиками психического поля; что давний вопрос о том, имеет ли психика локализацию и протяженность в пространстве, порожденный картезианским дуализмом, в общепринятом своем понимании – бессмысленная псевдопроблема; что, возможно, «психический фактор» способен сохраняться после смерти «своего» текущего тела; наконец, что эмпирические свидетельства достаточны для оставления темы открытой, но не для того, чтобы перевесить априорную вероятность [403] невозможности такого положения дел, – во всяком случае, пока мы остаемся в естественнонаучных рамках [404] .
Психика поддерживает раппорт с физиологическими функциями организма преимущественно через нервную систему. Автономная нервная система, с центрами в мозгу, регулирует, например, сердцебиение, дыхание, температуру тела; центральная нервная система управляет, в частности, сенсорными функциями, посредством которых воспринимаются внешние феномены. Задача различения живого и мертвого еще более усложнилась после того, как оказалось, что при благоприятных обстоятельствах некоторые функции психики после повреждения мозга и прекращения спонтанного раппорта могут выполняться механически. Возможно, граница между жизнью и смертью должна быть проведена заново в соответствии с ожиданием восстановления спонтанного раппорта.
Эта проблема становится еще более острой в связи с повышением ценности неповрежденных органов трупов как «запчастей» для живых, но к тому же это лишь одна из многих проблем, связанных со смертью, которые прогресс медицинской науки поставил перед профессией, а также перед потенциальными трупами – широкой публикой. Поскольку обезболивающие средства становятся все более совершенными и доступными, вопрос об эвтаназии по причине боли становится менее актуальным, зато возрастает важность вопроса о критериях для возвращения к жизни. Общепринято мнение, что обсуждать с пациентом его смерть неблагоразумно. Исследования распространенности, качества и эффектов тревоги по поводу смерти у серьезно больных людей могут помочь в принятии решений о том, следует ли начинать разговор на эту тему и если да, то когда. Для многих надежда умереть с достоинством и в мире может перевесить желание немного продлить жизнь, если они знают, что конец все равно близок. Профессиональная этика обязывает врача делать все возможное для поддержания жизни, но некоторая доля ответственности в этой ситуации может быть передана пациенту, если только он не предрасположен к самоубийству.
В юриспруденции – родственной профессии, также с давними традициями, – научные исследования фокусировались скорее на агенте смерти, нежели на жертве. Юридические действия дают материал для работы криминалистов. Психопатолог отмечает:
Считается, что наказание преступников удерживает других от совершения преступлений. Это эмпирический вопрос. В отсутствие контролируемых экспериментов единственное свидетельство можно получить, изучая изменение уровня преступности при изменении наказаний за данный класс преступлений либо сравнивая общества с легким наказанием за данное преступление с обществами, где оно карается более тяжко. Практически единственный род наказаний, для которых проводились такие исследования, – смертная казнь [405] . [Курсив мой.]
В обширной научной литературе, посвященной преступлениям, конечно, обильно используются статистические данные по многим странам и культурам, но сравнение их часто затруднено [406] . Правовые определения различаются; приговоры и наказания, внешне сходные, нередко имеют очень разные последствия для обвиняемого; даже убийство определяется по-разному в разных юридических кодексах [407] . Но смерть – повсюду смерть, несмотря на все, сказанное нами выше, поэтому исследовать смертную казнь проще, чем другие наказания. Интерес к смерти в связи с убийством – как запрещенным актом и как социально санкционированным наказанием, – открыл дорогу изучению преступлений, как в контексте наказаний, так и в контексте безумия.
Д-р Нигел Уэкер [408] отмечал сложность изучения отношения между преступлением и безумием во времена до XIX века, когда эпоха разума уступила место эпохе статистики. Начиная с 1834 г., доступны данные о том, сколько людей из отданных под суд в Англии и Уэльсе были освобождены от наказания или признаны неподсудными по причине их психического состояния. Составляя таблицу, показывавшую долю последних по отношению к первым, д-р Уэкер учитывал только убийства, поскольку возможные кары за другие преступления варьировали в течение рассматриваемого периода. Преимущества, приносимые диагнозом безумия, вообще-то были сомнительными:
Но убийцы всегда и везде были наиболее мотивированы искать оправдания в безумии, – за одним или двумя немногочисленными исключениями (матери-детоубийцы или очень юные убийцы, которые на протяжении последних трех четвертей столетия могли рассчитывать на отсрочку приговора, а также те, чье преступление подпадало под новую категорию убийства, не караемого смертной казнью, образованную в 1957-м г.).
В 1964-м г. приведение в исполнение смертных приговоров в Англии было приостановлено, а позже отменено. Уровень убийств в этой стране, рассчитываемый как доля от общей численности населения, хотя год от года варьирует, остается относительно низким (менее четырех на миллион). В значительном числе случаев за убийством следовало самоубийство [409] . Последнее обычно, насколько это можно выяснить, вызывалось не желанием избежать ареста, а тем же страданием и психическим расстройством, которые мотивировали убийство. Часто жертвами этих двойных эпизодов были дети в возрасте до шестнадцати лет, а среди взрослых жертв женщин было больше, чем мужчин. Ни одна из этих тенденций не была так выражена в случаях убийства без суицида.
Убийства вносят сравнительно малый вклад в общие списки правонарушений, хотя занимают обширное место в криминальных новостях и в беллетристике. Даже преступления, включающие насилие без убийства, – во многих случаях очень далекое от убийства, – составляют относительно небольшую долю всех зафиксированных в Соединенном Королевстве мужских преступлений и еще меньшую – женских.
Сравнительная редкость человекоубийства в большинстве человеческих сообществ в соединении с чрезвычайным интересом к ним имеют, несомненно, множество причин. Кажется, Макиавелли писал, что люди скорее готовы потерять своих родителей, чем свое наследство. Возможно, предписание Не убий оказалось так глубоко укоренено в нашей совести именно потому, что мы с очень раннего возраста не уверены в том, что не испытываем желания убить своих родителей, или они – нас. Эмоциональный конфликт, связанный с отнятием жизни, намного более сильный, чем с отнятием собственности, обнаруживает свою другую сторону в героическом статусе и исторической славе, нередко ожидающих того, кто нарушает это предписание в грандиозном масштабе.
В России девятнадцатого века вокруг этой темы как этического центра развилось то, что получило название наполеоновского комплекса. Толстой в «Войне и мире» попытался уменьшить гигантское обаяние славы Наполеона, которого он считал ответственным за убийство тысяч своих соотечественников. Сверхъестественно проницательный Достоевский показывает Раскольникова временно одержимым мыслью, что ««необыкновенный» человек имеет право… разрешить своей совести перешагнуть… через… препятствия» ради исполнения своей идеи о лучшем будущем для человечества, пусть даже это требует «перешагнуть… через кровь», устранить десяток или сотню людей. Такой человек (но только такой) абсолютно вправе совершить это в соответствии с диктатом своей совести. Друг Раскольникова возражает:
– Ну, брат… Ты, конечно, прав, говоря, что это не ново и похоже на все, что мы тысячу раз читали и слышали; но что действительно оригинально во всем этом… это то, что все-таки кровь по совести разрешаешь… это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное» [410] .
Как и сказал Разумихин, это действительно не было новой теорией. В условиях войны это даже не было новой практикой: многие завоеватели «шли через кровь», намереваясь обеспечить человечеству или какой-то его части новое будущее. Но есть две вещи, которые придают этой идее новый поворот, новый контекст и превращают ее из ретроспективной в пророческую для времени Достоевского. Убедив себя, что свобода от ограничений совести (в прежней интерпретации) является знаком превосходства, Раскольников совершает убийство отчасти для того, чтобы убедиться в своей принадлежности к классу свободных. Во-вторых, устранение других людей оказывается позволительно и внутри сообщества, в которое включен великий человек, поскольку эти другие – не социальные или личные враги, а просто объекты, лишенные права быть ценными в качестве обычных человеческих существ и служащие выражению и применению его власти. В этом отношении Гитлер и Сталин, в отличие от Наполеона, воплощали новую этику.