Открытие смерти в детстве и позднее
Шрифт:
Вывод неприятный. Но, кажется, он оставляет лазейку. Базируя индукцию на единообразии причин, мы с уверенностью утверждаем нечто, что, в конце концов, может быть лишь вероятностью. Собственно, истинная индукция сама по себе ничего не доказывает, кроме единообразия статистического рода, которое всегда оставляет шанс ускользнуть, пусть даже бесконечно малый. Поэтому ребенок отказывается от индукции, основанной на причинно-следственных отношениях, и обращает внимание на универсальность природных законов, которая представляет собой дедукцию, извлеченную из индуктивного процесса, – отнюдь не ради принятия, но в надежде опровержения неизбежности смерти, его собственной смерти. (Это мой третий пункт.)
Я не хочу сказать, что ребенок сознает эти процессы, но его мышление может им следовать. Думаю, протоколы супругов Кац могут послужить иллюстрацией. Уже приводилась беседа (гл. VIII, стр. 209), в которой Теодор спросил, приходят ли животные, как и люди, к концу, а затем сказал очень печально, что он не хочет умирать, и получил ответ, что ему умирать не обязательно. Записанный спустя два месяца разговор показывает, что мальчик не перестал раздумывать над вопросом о том, как избежать смерти:
[ПИ 56] Теодор (5 л. 7 м.): «Бог рождался?» М.: «Бог не рождался и Бог не умрет». Т.: «Если Бог не умрет, то и все люди не должны умирать». М.: «Я расскажу тебе об этом, когда ты подрастешь». Т.: «Ты не должна говорить такие вещи, это грубо» [341] .
Обнаружив отсутствие единообразия в предполагаемых природных событиях, Теодор получает возможность отрицать действенность закона, который, как он хорошо понимает, может твердо базироваться только на универсальности. Он справедливо считает, что «грубо» подвергать сомнению зрелость его ума после такого интеллектуального достижения. Ибо хотя его довод слишком сходен с традиционными теологическими аргументами, чтобы быть исключительно его творением, логика мысли, очевидно, порождена его собственным спонтанным импульсом.
Рассуждения Теодора основаны на дедукции, хотя он выражает ее не столь четко, как Бен в возрасте 5 л. 10 м. (стр. 254). Однако мышление Теодора, стимулируемое желанием избежать смерти, выглядит более развивающимся, более устремленным к зрелости: он обобщает свой тезис на все человечество, что свидетельствует о формировании концепции универсального правила. Представляя себе человечество, Теодор явно включил в него и себя, отказавшись от эгоцентризма. Далее, он осознал, что человечество в целом заключено в рамки неизбежности, хотя эта мысль была допущена в сознание только вместе с надеждой ее отрицания. Как и Бен, он отдавал себе отчет, что его мышление само по себе было крупным успехом.
Американские гангстеры в художественной литературе, а может, и на самом деле, называют свой пистолет «Старина равенство» [342] . Функцию, которую «Старина равенство» выполняет на практическом уровне, концепция смерти выполняет на интеллектуальном уровне, – мы можем назвать ее «Старина всеобщность». Это динамическая функция ее содержания, посредством которой она продвигает вперед интеллектуальное развитие. Динамика определяется желанием индивида не умирать.
Мышление, продвигающее вперед интеллектуальное развитие, может быть отнесено к разряду творческого. Мыслительный ряд является творческим вследствие отношения между содержанием и порождающими его условиями. Генерализация, состоящая в том, что все люди должны умереть, но если это не так, то и сам индивид может избежать смерти, может быть квалифицирована как творческая, если сделана шестилетним ребенком, но в устах взрослого она является банальностью.
Гертруда:
Так создан мир: что живо, то умрет
И вслед за жизнью в вечность отойдет [343] .
Слова королевы Гертруды многозначительны благодаря самой своей банальности. После того, как общий факт стал привычным, во всяком его конкретном частном случае, относящемся к любимому объекту, эта общность отодвигается уникальностью потери. Верно и обратное. Если взгляд на ситуацию как на универсальную ощущается уместным, значит, любовь отсутствует. Королева выдала себя. Публика это замечает, да и Гамлет тоже, пусть наполовину бессознательно.
Гамлет:
Так создан мир.
Королева:
Что ж кажется тогда
Столь редкостной тебе твоя беда?
Гамлет:
Не кажется, сударыня, а есть.
Вербальный обмен скрыто указывает, что королева не любила своего первого мужа, хотя и следовала за гробом «в слезах, как Ниобея». Следует ли Гамлету подчеркнуть Я, когда он отрицает притворство? В этом была бы двойная ирония, поскольку он намерен притворяться в высшей степени тщательно. Но простая вещь сказана открыто: особый, частный характер утраты делает универсальность смерти неуместной.
До настоящего момента мы обсуждали нормальное развитие на продвинутой стадии формирования концепции смерти. При культурно обусловленных отклонениях – вследствие неортодоксального обучения либо неправильного понимания ребенком, – логическая связь смерти и каузальности может привести к иррациональному разрешению. Валлон приводит следующую беседу:
[ПИ 57] М-ин (7 л.) сказал о грозе, что она происходит из-за огненного шара. «Кто сделал этот огненный шар?» М.: «Дьявол…» «Ты его видел?» М.: Нет». «Где он находится?» М.: «На небесах» (Ли ciel). «Что еще делает дьявол?» М.: «Он делает так, что люди умирают» (Il fait mourir du monde). «Если бы дьявола не было, старые люди не умирали бы?» М.: «Да, это так» (Si).
Мы не должны поддаваться искушению считать, будто подобное иррациональное мышление свойственно только ребенку и не встречается у взрослого или будто иррациональные идеи сходного содержания имеют сходное происхождение или функцию у ребенка и взрослого. Представление этого мальчика о дьяволе могло быть внушенным. Описанная ниже реакция взрослого явно спонтанна и несколько удивляет даже его самого.
[ПИ 58] Соединение трех факторов… сделало этот кризис таким острым: неудачный роман; совершенно новое ощущение смерти как небытия, настигшее меня в середине жизни; почти невыносимая тревога о младшем друге, который, как я знал, ушел в моряки в состоянии отчаяния…
Я чувствовал себя так, словно удерживал хлипкую дверь против гигантского смерча небытия… постоянно пребывая лицом к лицу со смертью… я понял, что все идеи выживания или воздаяния, которыми люди успокаивают себя, лживы… Не только представления о жизни после смерти, но и идеи о существовании в мыслях друзей среди сцен и объектов, в некоторой степени насыщенных твоей личностью… ты переживаешь полное разрушение цивилизации… [Я пришел к] убеждению… что хотя настойчивое присутствие смерти запустило весь кризис, без переживания этого присутствия не выстроишь стоящей философии. Деметриус [Капетанакис, Demetrius Capetanakis]… в конце своего эссе о Рембо… выразил это точно так, как я чувствую: «Небытие может спасти или уничтожить тех, кто встречается с ним, но тем, кто его игнорирует, остается лишь нереальность». [Я пришел к] очень любопытному выводу или, скорее, догадке, – любопытной для такого скептика и агностика, как я… [что существуют] внешние силы, противоборствующие любви. И так я начал, измученный хаосом, верить в демонов, духов зла, которые могут захватить человеческое существо и завладеть им, – порождением любви, бессмертной душой, которая становится мишенью для перекрестного огня в жизненной битве [344] .
Цитата Лемана из Капетанакиса может рассматриваться как самое простое возможное выражение побуждения, лежащего в основе этой книги. Когда Леман говорит о невозможности выстроить стоящую философию без переживания настойчивого присутствия смерти, он вторит Китсу, который писал, что философские аксиомы становятся аксиомами только после того, как мы проверим их своим сердцем. И Ките жил в атмосфере того настойчивого присутствия.
Сколь странным это ни показалось бы рациональному, цивилизованному взрослому, не испытывающему, в отличие от Лемана во время написания приведенных выше строк, тяжелый стресс современной войны, – вера в обладающих мощными магическими силами духов зла ныне свойственна не только первобытным людям, но и нередко таким, как мы с вами. Вскоре после того, как был написан предыдущий абзац, стало известно о случае убийства в Ньясалэнде, ныне Малави (Nyasaland, Malawi), когда убийца утверждал, что обратился в крокодила для совершения преступления, и двое из африканцев на судейской скамье заявили, что верят в это. Я тогда на короткое время попала в больницу, в Лондоне. Обсуждая эту историю с медицинской сестрой-стажером, происходящей из богатой индусской семьи в Бомбее, и неглупой англичанкой, санитаркой, я обнаружила, что обе готовы были поверить в возможность такой метаморфозы [345] .
Позвольте мне привести другой автобиографический пример, свидетельствующий на материале концепций смерти, что продвижение по стадиям интеллектуального развития не предполагает отказ навсегда от модусов мышления и поведения, характерных для предыдущих стадий:
[ПИ 59] Вечно пребывая в страхе и колеблясь в этой мучительной нерешительности, я, чтобы найти выход, прибегал к таким смешным средствам, за которые сам охотно запер бы в сумасшедший дом того, кто применяет их. Однажды, среди этих печальных размышлений, я в задумчивости кидал камни в стволы деревьев, делая это с присущей мне ловкостью, то есть почти никогда не попадая. За этим прекрасным занятием мне пришла в голову мысль сделать из него нечто вроде гадания, чтобы успокоить свое волнение. Я сказал себе: «Брошу этот камень вон в то дерево напротив; если попаду – это будет означать спасение, если промахнусь – осужденье». Подумав это, я дрожащей рукой и с бьющимся сердцем кидаю камень, да так удачно, что он попадает в самое дерево; правда, это было нетрудно, так как я постарался выбрать дерево потолще и поближе. Но с тех пор я больше не сомневался в своем спасении [346] .