Открытие смерти в детстве и позднее
Шрифт:
Через два месяца после своей первой работы Галлей представил Обществу дальнейшие результаты анализа бреславских таблиц [364] . В этой второй работе, продемонстрировав ценность логарифмов для расчета сложных процентов при страховании жизни, он рассуждает по поводу витальной статистики:
Как неоправданно жалуемся мы на то, что коротка наша Жизнь, и полагаем себя ущемленными, если не дожили до Старости; между тем, мы видим, что половина тех, кто рождается, мертвы к Семнадцати годам… Стало быть, вместо ропота из-за того, что мы называем безвременной Смертью, нам следует с Терпением и без тревоги покориться Распаду, неизбежному для нашей непрочной Материи, нашей чувствительной и хрупкой Структуры и Композиции…
Таким образом, статистический взгляд дал новое основание для примирения со смертью, которое для многих современников Галлея обусловливалось божественной волей или упованием на жизнь после смерти. Впоследствии, однако, научный прогресс побудил отвергнуть пессимизм Галлея: наука обещала человеку продление жизни. Более того: успехи науки на этом поприще были обусловлены отказом от покорности смерти, особенно смерти других, будь то покорность по религиозным причинам или по причинам, выдвинутым вольнодумцем Галлеем. Но в его время показатели смертности считались незыблемыми.
Граунт рекомендовал свой анализ Бюллетеней Смертности вниманию Королевского Общества как изыскание в области естествознания. Галлей понял, что не только Природа, в обычном смысле этого слова, ответственна за соотношение рождений и смертей:
Рост и Прирост Человечества ограничивается не столько Природой Вида, сколько затруднением осторожности, препятствующим большинству людей решиться на Брачные Узы, поскольку они предвидят Труды и Ответственность за содержание Семьи. Не следует обвинять за это менее обеспеченных Людей, так как им трудно прокормиться по причине неравного Распределения Собственности, ибо всех неизбежно кормит Земля, а Хозяева ей лишь немногие. Поэтому они должны работать не только на себя и свои семьи, но также на тех, кто владеет Полем, которое их кормит; и такие работники составляют далеко преобладающую часть Человечества; иначе, несомненно, могло бы быть вчетверо больше Рождений, чем мы обнаруживаем сейчас.
Галлей высказывает мысль, что государство заинтересовано в увеличении популяции, – «Сила и Величие Короля выражаются в многочисленности его Подданных», – и потому:
Безбрачие должно быть осуждаемо… А тех, кто имеет семьи со многими детьми, надлежит поощрять и поддерживать… в особенности действенной Заботой о средствах к Существованию для Бедных, путем подыскания им Занятия, которым они могли бы зарабатывать себе на Хлеб, не будучи бременем для Общества.
Последние пять слов являются зловещим пророчеством о социальной истории последующего периода. Экономическая незащищенность, повсеместная бедность крестьян и безземельных батраков на протяжении восемнадцатого и девятнадцатого веков обильно документированы, так же, как и нежелание правивших монархов, парламента, землевладельцев поддержать этих людей или хотя бы рассмотреть меры, которые могли бы быть приняты в целях более равного распределения материальных источников благосостояния либо произведенной продукции. Преждевременная смерть кормильца семьи оставляла множество женщин и детей в безнадежной нужде. Примерно в то время, когда Галлей представил свой доклад Королевскому Обществу, небольшие группы торговцев начали организовывать общества взаимопомощи на случай болезни или смерти кормильца. Вследствие незнания правильной актуарной практики и вообще средств адекватного расчета взносов и выплат многие из этих обществ потерпели неудачу. К середине восемнадцатого столетия «Различные общества для блага престарелых и вдов, которые непрерывно организовывались, внушая и затем разрушая надежды бедствующих и несведущих, стали объектом серьезного беспокойства» [365] . В особенности эта ситуация заботила духовенство, унаследовавшее от раннехристианского учения и грандиозных церковных институтов средневековья долг облегчения страданий, не имея в протестантских странах ни финансовых средств, ни административного статуса, которые позволили бы осуществлять это в масштабе всей страны. Англиканский священник Дэрхэм (Derham) видел в постоянном соотношении количеств рождений и похорон божественное предначертание; немецкий теолог, который был армейским священником, пытался продемонстрировать это, собрав данные для больших популяций [366] . Нонконформистский священнослужитель из Уэльса, Ричард Прайс (Pichard Price) [367] , стремясь к учреждению ежегодной ренты для вдов и сирот, собрал более полные данные для расчетов, необходимых при страховании жизни. Ему удалось привлечь внимание Питта (Pitt), тогда канцлера казначейства (министра финансов) Англии, к своим планам. К сожалению, Прайс считал количество рождений по регистрации крещений, в том числе в городе Нортгемптон (Northampton), где многие родители не одобряли крещение в младенчестве; в результате полученные им соотношения рождений и смертей оказались ошибочными, и, как сообщается, из-за этого казна потеряла два миллиона фунтов [368] . В результате этого, а также его симпатии к американским и французским революционерам, у Прайса появилось много врагов при его жизни. В наше время его усилия содействовать развитию страхования жизни интерпретированы как попытка укрепить нонконформизм в период, когда помощь страждущим в основном находилась в руках государственной Церкви [369] , но на самом деле свидетельства того, что он был больше сектантом, чем гуманистом, слабы.
Прайс был другом Юма (Hume), Франклина (Franklin) и Пристли (Priestley), а также членом-учредителем Унитарианской церкви. Этот круг испытал глубокое влияние французских философов Просвещения. Многие в нем верили, что идеальное состояние общества достижимо путем избавления от ретроградности и нетерпимости церкви и государства. Зачастую это убеждение было соединено с уверенностью, что каждому человеку должно быть позволено искать своей выгоды без каких-либо помех и что там, где эта политика невмешательства преобладает, люди на самом деле начинают жить лучше. С этим Прайс не был согласен. Дэниэл Мальтус (Daniel Malthus), также представитель либеральной среды, придерживался оптимистических взглядов. Его сын Роберт, несмотря на то, что дома ему прививались взгляды Годвина и Кондорсе (Godwin, Condorset), а в школе его обучали унитарии, отверг как антиклерикализм (приняв англиканский духовный сан), так и философский оптимизм (в доводах, приведенных в его первом «Опыте о народонаселении») [370] . Он писал, что бесполезно «мечтать об обществе, все члены которого живут в комфорте, счастье, имеют сравнительно много досуга и не тревожатся о средствах существования для себя и своих семей», поскольку репродуктивный импульс – «страсть между полами», – который не обнаруживает признаков уменьшения с развитием цивилизации, вызывая прирост в геометрической прогрессии, ведет к перенаселенности территорий, которые должны кормить людей, поэтому – к бедствиям от голода, болезней или войн. Результирующий высокий уровень смертности снижает рост населения, тем самым приводя его в соответствие с ростом сельскохозяйственного производства.
Масштабы народонаселения настолько превосходят возможности земли дать человеку средства к существованию, что преждевременная смерть в той или иной форме неизбежно должна постигать человеческую расу. Пороки человечества являются активными и умелыми агентами истребления. Они – авангард огромных сил разрушения, но часто совершают всю работу сами. Если же им это не удается, то следом за ними надвигается ужасное воинство, включающее сезоны болезней, эпидемии, чуму и мор, сметающее на своем пути тысячи и десятки тысяч. Если и после этого успех неполон, за дело берется арьергард – неизбежный повальный голод, который одним могучим ударом низводит население к уровню, соответствующему количеству пищи [371] .
В качестве альтернативы принудительному контролю, основанному на пороках (через болезни, вызванные промискуитетом) и природных бедствиях, Мальтус, как и Галлей, рассматривал превентивный (добровольный) контроль, основанный на благоразумии, в виде отсрочки вступления в брак. О контрацепции он открыто не говорит; позднее он дал понять, что не одобряет «искусственные и ненормальные способы контроля популяции, по причинам как их аморальности, так и их свойства лишать производство необходимого стимула» [372] . В отличие от Галлея, он, также желая поощрять «благоразумие», признавал все же, что бедность оному не способствует. Принципы невмешательства он поддерживал постольку, поскольку полагал, что прямыми законодательными мерами не слишком удастся распространить «благоразумие», а вот гарантия гражданских свобод, защита собственности и заработков справедливыми, беспристрастно проводимыми в жизнь законами и распространение образования «должны способствовать укоренению [этих] благоразумных обычаев среди низших классов общества», – обычаев, от которых зависят желание и способность обеспечить себе и своим детям «средства, позволяющие стать уважаемыми, добродетельными и счастливыми [членами общества]» [373] . Представляя Мальтуса бессердечным чудовищем, не следует забывать о том, что он поддерживал отмену законов, не допускающих образование профсоюзов, – на том основании, что они являлись антирабочими [374] .
Теорию божественной предопределенности соотношения рождений и смертей Мальтус рассматривал только для того, чтобы отвергнуть. Он показал, что в Европе это соотношение возрастало в периоды после эпидемий и что во вновь заселяемой стране, такой как Америка, оно выше, чем в землях, занятых дольше.
Сколь ни велика и удивительна эта разница, нам не следует считать ее настолько невероятной, чтобы приписывать чудесному вмешательству свыше. Ее причины отнюдь не являются недоступными пониманию, скрытыми и таинственными, – они рядом с нами, вокруг нас и открыты для исследования каждым любознательным умом. С духом даже самой либеральной философии согласуется убежденность, что без непосредственного участия божественных сил камень не упадет и травинка не вырастет. Но мы знаем из опыта, что эти так называемые природные процессы практически всегда совершаются по неизменным законам. И с начала мира причины увеличения и уменьшения народонаселения были, возможно, столь же постоянны, как любые известные нам законы природы [375] .
В более поздней работе Мальтус делает еще один шаг в этой аргументации. На материале относительно устойчивой популяции различных районов Швейцарии он показал, как уровень смертности оказывает влияние не на прирост населения, а на стиль жизни людей. Швейцарский комментатор Муре (Muret) высказал предположение (цитируется из книги Мальтуса):
Дабы повсюду сохранять должное постоянство народонаселения, Бог мудро распорядился так, чтобы жизненная сила в каждой стране была обратно пропорциональна плодовитости населения… В Лейцине (Leyzin), деревне в Альпах, с населением 400 человек, в год рождается едва ли больше 8 детей. В Ваад (Pays de Vaud) в соотношении к тому же количеству людей рождается 11, а во французской провинции Лионне – 16 детей. Но если оказывается, что к возрасту 20 лет от 8 в одном случае, 11 во втором и 16 в третьем остается одно и то же количество [молодых людей], то возникает впечатление, что жизненная сила в одном месте совершает то, что плодовитость обеспечивает в другом. Но [отмечает Мальтус] если в Лейцине принудительный контроль популяции оказался необычно низким, превентивный контроль там должен был быть необычно высоким… Если не считать экстремальных случаев, то реальное изменение народонаселения мало зависит от здоровой или нездоровой местности, но этот фактор оказывает мощное влияние на способ контроля, благодаря которому численность населения поддерживается в соответствии с уровнем средств к существованию… [376]
Мы можем назвать это начальным наброском социальной экологии человека, материализовавшимся из теологического тумана благодаря прояснению функции смертности.
Вклад Мальтуса до сих пор вызывает как восхищение, так и критику. Последующее развитие, которого он не предсказывал, – разве только строил о нем сомнительные догадки, – выявило слабые стороны в его аргументации, но не разрушило ее. Успехи сельского хозяйства и медицины оказались факторами, которые уравновешивают друг друга с точки зрения его подхода; такие явления, как распространение и социальное признание противозачаточных средств, снижение межклассовых барьеров, повышение образовательного уровня народа, могли быть адекватно учтены в его теории. У тех, кто читает его труды в оригинале, восхищение вызывает не только мощь, но также дух его аргументации: сочувствие страданию, отсутствие сентиментальности, отказ отождествлять процветание или престиж государства со счастьем людей или придавать этому счастью особое значение; мужество, необходимое, чтобы встретиться с отвратительными фактами и с агрессией со стороны богословов. «Не отваживаться смотреть в лицо правде, потому что она неприятна, – это недостойное поведение, которое может иметь самые пагубные последствия». Суть его доводов и философии, насколько они важны здесь для нас, может быть сформулирована следующим образом: смертность имеет необходимую функцию в социальном существовании человека, как и вообще всей «одушевленной природы»; мы должны учиться понимать эту функцию, если хотим управлять нашей экономикой и контролировать ее. Она состоит в поддержании равновесия между видом и средой, из которой вид черпает средства к существованию. Для человечества это означает постоянный и неизбежный гнет страданий и тревоги, но также и стимул к активности, благодаря которой «разум формируется из материи» [377] .