Чтение онлайн

— Саша…. — сорвалось с губ в последней попытке взывая не к сломанному мужчине, а к мальчику, оставшемуся там, в далеком прошлом, так и неснятому с веревок, переживающему вновь и вновь собственную слабость и зверское насилие. В тишине кабинета, между ее всхлипами и его тяжелым дыханием имя прозвучало не словом, но молитвенным стоном и в то же мгновение ремень ослаб. Перерезанная осколком кожа порвалась, и Аня, не удержавшись, полетела вниз, но у самого пола ее подхватили руки мужчины, прижали к груди и осторожно опустили на пол.

Алекс содрогался всем телом, не отпуская девушку. Он не рыдал, не издавал ни звука, просто трясся как в припадке, уткнувшись лицом в ее волосы. Член все еще стоял колом, топорща так и не расстегнутые брюки, ощутимо упираясь в бедро. Освободиться от ремня оказалось довольно просто, без натяжения ладони сами выскользнули из петли, на запястьях остались следы, которые обернутся гематомами, но не шрамами. Страх отступил, оборачиваясь состраданием и торжеством — у нее получилось!

— Ты — не они… — губы Ани коснулись покрытого испариной лба, поцеловали шрамы у самых волос, спустились ниже к виску, где бился лихорадочный неровный пульс, к закрытым мелко подрагивающим векам, ресницы которых все-таки были влажными и солеными.

— Все позади. Я с тобой… — девичьи руки обняли широкую спину, лаская, качая, баюкая. Создавая маленький безопасный мир для них двоих. А губы между тем двигались ниже — колосись о щетину на подбородке, где давно зажили порезы от аварии, туда, где черное сердце скрывало свет и боль настоящего, где шел длинный рваный шрам, под которым срослись сломанные четверть века назад ребра.

Она, не спрашивая, расстегнула брюки и высвободила восставшую плоть, чтобы ласкать, целовать и гладить, чувствуя, как отступают демоны боли, уступая место вожделению и наслаждению. Алекс почти не отвечал на ласки, только помог освободить себя от одежды, но вспыхнул, пытаясь отстраниться, когда Аня раздвинула его бедра, опускаясь еще ниже, под редкими волосами замечая те самые круглые следы от потушенных сигарет. Она насчитала девять и перецеловала каждый, чтобы после коснуться кончиком языка промежности, двинуться к центру боли, запретному и чувствительному.

— Не надо… — из хриплого голоса ушла власть и грубость. Осталась только мольба, стыд и какая-то трогательная детская интонация, одновременно упрямо отвергающая и просящая о любви.

— Тсс… — Аня подула как на ссадину и обвела языком кольцо напряженных мышц. Александр застонал, громко, сдавленно, болезненно. А когда она настойчиво толкнулась кончиком внутрь, зализывая застарелую боль, всхлипнул, цепляясь за хрупкие плечи.

— Аня… Аня… Пожалуйста… — язык выписывал круги, губы ласкали, а ладони двигались по стволу члена, ускоряясь, вверх-вниз. Пока мужское тело не содрогнулось оргазмом, замещая конвульсии тьмы прошлого похожим на рыдание громким стоном наслаждения.

— Черт… — Александр притянул Анну, чтобы поцеловать. Нежно, неглубоко, благодарно. Она улыбнулась, кончиками пальцев проводя по его мокрой от слез щеке.

— Моя чокнутая бунтарка…

— Твоя? — Аня иронично выгнула бровь.

— Без вариантов. — Алекс рассмеялся и смех этот не был колким или злым. В нем сквозило робкое и неуверенное счастье человека, впервые скинувшего тяжелую ношу, но еще не поверившего в свое освобождение.

20. Четверо и одна

Пузырьки в джакузи танцевали вокруг двух сплетенных в объятиях тел. Аня лежала, прижавшись к Алексу, положив голову на его плечо и закинув ногу на бедро мужчины, а под ладонью девушки ровно билось сердце, скрытое черным тату. Глаза Шувалова были закрыты, а по глубокому дыханию казалось, что он уснул, но рука на спине девушки гладила, пальцы рисовали причудливые узоры, а губы изредка касались Аниного лба неторопливыми тягучими поцелуями. Нега и нежность среди пара и унимающих боль струй горячей воды. Орлова молчала, прокручивая в голове произошедшее меньше часа назад внизу в кабинете и только сейчас понимая, как она рисковала. Но категоричность молодости убеждала ее — оно того стоило. То, как Александр смотрел на нее там, на полу, как потом, не слушая возражений, вновь нес на руках, как смазывал кремом ноющие запястья и, прижав в груди, шептал едва слышное «прости». Все это для влюбленной девушки не просто перевешивало боль, страх и грубость, но с лихвой перекрывало грядущие трудности. Анна понимала, что просто не будет. Недостаточно одной откровенности и зализывания ран, чтобы прошлое отступило. Но первый шаг на пути если не к исцелению, то хотя бы к принятию болезни был сделан, и она не собиралась останавливаться на достигнутом. Мысль, что же произошло в далеком двухтысячном, не давала покоя.

— Можно? — Аня приподнялась на локте, заглядывая в спокойное лицо Александра. Он кивнул, не открывая глаз.

— Почему ты назвал себя предателем и… убийцей? — вовремя останавливаться и придерживать язык за зубами девушка пока не научилась.

Шувалов хмыкнул и усилил объятия:

— Хочешь стать пособницей преступления?

— Нет. Не знаю. Может быть… — растерянность в ее голосе спровоцировала широкую улыбку и лукавые искры в прищуренных серых глазах.

— Компромиссы с собой — опасная дорожка. Ты же не знаешь наверняка, вдруг я преступник со стажем? И тебе придется делать выбор: сдать меня властям или стать соучастницей, хранящей чужой секрет.

Аня упрямо нахмурилась, на что Шувалов улыбнулся еще шире и поцеловал девушку в лоб.

— Глупые выборы и опрометчивые поступки — твоя фишка, да?

— Ты уходишь от ответа… — она потерлась щекой о колючую щетину. Алекс хотел возразить. Девушка чувствовала, как напряглись держащие ее ладони, видела, как улыбка сменилась поджатыми губами, понимала, что одной лаской не стереть всю пережитую им боль, но за спрос ведь не бьют? Почти.

Шувалов заворочался, меняя позу, но объятий не разомкнул и Анну не оттолкнул. Закрыл глаза и замолчал так надолго, что показалось, решил проигнорировать вопрос.

— В общепринятом смысле я никого не убивал. — Хриплый голос звучал немногим громче журчания воды. Аня тихо выдохнула — с сердца свалился груз, который она уже приготовилась нести. Одно дело всей душой тянутся к грубому израненному эгоисту, и совсем другое — принимать грех убийства.

— Судьба лишила меня даже нормальной мести. Двое из четверых сдохли по собственной дури — один от передоза в семнадцать, другого зарезали его же товарищи в пьяной драке. Но я виноват в гибели третьего и… — пауза и напряженность мускулов выдавали волнение и тяжесть произносимых слов. — И в том, что не смог спасти Янку. Лидия забрала меня из палаты, не дав даже попрощаться. А когда я уговорил Шувалову съездить в детдом, оказалось слишком поздно — Яны уже не было в живых. Он до нее добрался, а я не смог защитить.

— Тот, кто пытал тебя?

Александр кивнул.

— Мы с Янкой оба были сиротами без родителей. Она из младенцев отказников, а мои погибли. Но родители большинства детдомовских вполне себе живы и даже почти здоровы. Кто-то сидит, кто-то бухает. Мать Гошана посадили за убийство младшего сына. Родила в подворотне и выкинула в мусорный бак.

Вода в джакузи внезапно показалась Ане ледяной. Ее пальцы непроизвольно вцепились в татуировку на его груди.

— Он тот самый…?

Александр резко вдохнул, его веки дрожали, но глаза оставались закрытыми. Струйки воды стекали по резко очерченным скулам, смешиваясь с солью непролитых слез у внешних уголков глаз.

— Появился у нас в конце мая временно, на передержку. Старше на два года. Задирал всех, быстро сколотил подобие банды, а в летний лагерь мы поехали в одну смену. — Голос звучал ровно, почти бесстрастно, но мышцы под ее ладонью окаменели. — Мы играли в «Зарницу». Я и Янка попали в разные команды.

Шувалов замолчал, и сердце в его груди забилось чаще, а на виске запульсировала выступившая жилка.

— Я искал флаг, а нашел их. В старом сарае, за пределами места, отведенного для игры. Просто пошел на звук. Гошан прижал Яну к стене, рвал одежду… — Внезапно Александр оскалился, как зверь, обнажив клыки. — Я его избил так, что он ссал кровью. Думал, запомнит урок. Но через неделю он привел троих друзей. Они ждали меня после отбоя…

Голос сорвался, превратившись в хриплый шепот.

— Связали. А потом…

Аня прижалась к нему, чувствуя, как дрожит тело. Она не спрашивала. Они оба знали, что было потом.

— А воспитатели, вожатые? Где были взрослые?

— Кто где. Лето, молодежь. Одни обжимались по кустам, другие воспринимали лагерь как отпуск. Тогда не было власти и контроля. Девяностые только закончились, а беспредел продолжался. Пока я лежал в больнице… — Александр резко вдохнул, словно ему не хватало воздуха. — Он добрался до Яны. И на этот раз ее никто не защитил. Она повесилась в той же котельной, где они избили меня.