Чтение онлайн

Кабинет мне всё-таки выделили отдельный. Ну, как кабинет… Когда-то это был красный уголок, потом там устроили временный полусекретный архив, куда спихивали бумажки и материалы, которые не стоило показывать проверяющим, а вместе с ними — старую мебель, мёртвые компьютеры и прочий хлам, что нельзя выбросить, потому что лень списать.

Окон в этой каморке не было, потому под кабинет её никто и не забирал. Абрамов сразу сказал: мол, сам понимаешь, либо тебя к кому-нибудь подсадим, потому что с площадями швах, либо будет тебе отдельный, свой, начальственный. Ну, насчёт начальственного он, конечно, загнул, но, с другой стороны… были и плюсы. Кабинет в самом конце коридора, уединённый, в стороне от общей беготни. Ну, без окна, так и чёрт с ним.

Было время, я и в яме сидел. На Северном Кавказе несколько недель света белого не видел. В плену у тех, кого тогда звали «чехами». Пока не подвернулся случай, и я сбежал. Тогда же и убил своего первого человека. Перерезал часовому горло его же ножом. После такого тесная тёмная комнатушка без окна уже не кажется бедой. Наоборот, тишина, дверь, четыре стены, да ещё никто над душой не стоит — чем плохо.

Я прошёлся взглядом по этому складу забытых вещей, прикинул, что тут можно оставить, а что к хренам отволочь на выброс, и взялся за дело. Разгреб мебель, старые шкафы с перекошенными дверцами вытащил в коридор, следом выставил мёртвые системники, мониторы с пузатыми экранами и прочий компьютерный лом. Только успел перевести дух после очередной тяжеленной тумбы, как подбежал завхоз, Анатолич, с глазами навыпучку.

— Это же всё на учёте! — всплеснул он руками, глядя на свалку у стены так, будто я тут не хлам вынес, а знамя полка сжёг.

— Ничего не знаю, Анатолич, — сказал я. — Списывай как хочешь. Мне тут это хозяйство даром не нужно. С машиной я договорился, вывезут. Тебе же лучше, не возиться.

Он ещё что-то бубнил про акты, материальную ответственность, а я уже думал о другом. Зря я Щупина утром-то отшил в приёмной. Надо было его сюда припахать. А то он сегодня слишком красиво и чисто одет, аж глазам больно. Сейчас бы самое оно — потаскал бы этот мебельный музей, ему полезно.

Я глянул на свои джинсы. После такой уборки им самим требовалась машинка. Надо ехать переодеваться. Квартиру я ещё не снял и пока что ютился в пропыленной ведомственной МВДшной общаге — туда и отправлюсь.

Абрамов переговорил с местным МВД-шным генералом, и мне там выделили сносную комнатку — аж цельных двенадцать квадратов. Пружинная кровать, крашеный шкаф, вмурованный в стену со времен возведения здания, и тишина после заката, если соседи не бухают. Многие люди любят выпить. А менты — тоже люди.

Зато стол я в кабинете после такой зачистки откопал знатный. Настоящий, деревянный, а не из этой нынешней полировки, ламината и прессованных опилок. И самое главное — с зелёным сукном, как раньше у комиссаров и начальников старой школы были. Откуда он вообще там взялся, чёрт его знает. Наверное, ещё с советских времён дожил, достоял. С тех лет, когда весь этот нынешний Следственный комитет ещё звался прокуратурой, а мебель делали так, чтобы она пережила хозяина, государство и пару переворотов. И главное, встал в кабинет так, будто всегда тут и был.

Я установил на него служебный компьютер. Под канцелярию поставил гранёный стакан. Ручки и карандаши в нём смотрелись до того правильно, что я даже усмехнулся. Будто не кабинет важняка оборудую, а возвращаю на место кусок чего-то старого, потерянного и, как ни странно, живого. На старом матричном принтере распечатал табличку. Принтер скрипел, кряхтел, царапал бумагу, будто вот-вот сдохнет на середине листа. Но всё-таки выжил, допечатал, так что теперь на бумаге было крупно выведено: «Следователь по особо важным делам. Мороз И. Ф.»

Я вышел в коридор, прикрепил этот листок к двери кнопками, отошёл на пару шагов и с удовольствием осмотрел. Рядом на соседних кабинетах висели глянцевые золочёные таблички, будто вход в частную стоматологию, а не в следственный отдел. Ну и плевать. Главное, что теперь ко мне по ошибке никто не будет соваться. Не проходной двор.

По коридору как раз шёл Щупин. Увидел меня и табличку, оживился сразу.

— О, — воскликнул напарничек. — Илья Федорович… Вам кабинет выделили?

— Иди сюда, Валя, — сказал я.

Он подошёл, хитро заглядывая мне в глаза.

— Может, вам помощь нужна?

— Да не, — хмыкнул я. — Просто давно хотел спросить. У тебя родители девочку, что ли, хотели?

— Это почему? — опешил тот.

— Ну, не зря женским именем тебя назвали.

Тесная комната с плотно задёрнутыми шторами тонула в вязком полумраке. Мерзкий дымок вился над столом. Из старого транзистора звучал Чайковский. На стене висел ковёр с оленями, рядом стояла кровать с железными спинками с шарами. А над нею на стене темнел портрет — старая чёрно-белая фотография, подкрашенная голубой тушью под цветную. На снимке пожилая женщина в старомодной одежде прижималась виском к суровому мужчине в мешковатом костюме с медалями времён Великой Отечественной.

За столом скрючился Маэстро. Сидел голый по пояс, стиснув зубы так, что на скулах ходили желваки. Перед ним лежал включённый паяльник. Жало уже покраснело, раскалилось. Маэстро взял его, медленно поднёс к плечу и прижал. Тело дёрнулось. Из горла вырвалось глухое мычание. Он отвёл руку, шумно втянул воздух, переждал пару секунд и снова прижал жало почти туда же, рядом. Две отметины. На коже вспухли две красные точки, два свежих ожога пополнили коллекцию старых округлых шрамов на левом плече. Таких застарелых отметин у него там было много. Они расползались по коже тесным, уродливым узором.

Маэстро, покачивая в такт музыки головой, облегченно выдохнул после проведенного ритуала. Взял бутылку водки, сделал несколько крупных глотков, потом плеснул на плечо. Спирт обжёг сильнее огня. Маэстро на миг прикрыл глаза, переждал боль, после чего взял со стола деревянную коробку, громоздкую, похожую на старую шкатулку, и открыл.

Перед тем как убрать туда паяльник, он задержал взгляд на содержимом. Внутри лежала старая, пожелтевшая фотография, уже норовившая свернуться в трубку, с потрескавшимся глянцем по краям. На середине снимка, чуть внизу, был виден маленький мальчик — сутулый, настороженный, он сидел, втягивая голову в плечи. На нём были шорты на лямках и рубашка с коротким рукавом, застёгнутая под самое горло. Мальчик удивительно напоминал Маэстро. Да и удивляться тут было нечему — это был он сам. Рядом, чуть сбоку, сидела угловатая женщина, сухая, как палка, с жёстким лицом и значком коммунистической партии на строгом невзрачном жакете. Черты её лица угадывались в мальчике, только у неё они были ещё злее, словно выточенные напильником. Под рубашкой у мальчика просвечивал пластырь на левом плече. В том самом месте, где и сейчас у взрослого Маэстро белела и краснела обожженная кожа.

Он осторожно потрогал плечо мальчика на снимке, потом сжал зубы, бросил паяльник в коробку и резко захлопнул крышку. Некоторое время сидел неподвижно, растирая своё левое плечо, потом наклонился, сунул коробку под кровать и задвинул подальше.

Пока она не уперлась в труп пожилой женщины.

Лицо у неё было то самое, с фотографии на стене. На нос трупа лениво заползла жирная муха. Маэстро взял со стола старую газету, свернул её в трубку и с оттяжкой ударил по лицу покойницы.