Отпусти мою душу на волю
Шрифт:
13
Расходится туман меж деревами.Хотел бы я вскричать: «Весна! восторг!»[8]Ан здесь такая темень вечерами,Что тускло блещет даже сей венок. Сонет-дичок, твой корень неглубок.Да что есть стих? Картинка в яркой раме,Восторженная сцена в скучной драме, И всё мое усердие не впрок. Что ж я творю, на языке заемномТрудясь в своем усердии бездомном,Зачем опять играю в простоту? Сударыня, кто там во тьме клекочет,Орел мадьярский иль татарский кочет?Там, где нас нет, я радость обрету.14
Там, где нас нет, я радость обрету.Там тоже будет счастье на чужбине. А здесь – пусть вечно светит в темнотуСирени гроздь; в будайской сердцевине,Где площадь Костолани, на ветру Под ивою в озерной котловинеПусть припадает, словно к благостыне,Другой чужак к цветущему кусту. Прощай, мой Будапешт – в садах туманных,Прощай, в своих наитьях окаянныхБлагодарю – за чувства и слова, Еще за то, что сам дошел до точки,Завидев, что в листве последней строчкиМерцая рдяно, вишня чуть жива.1–6 июня 2000
* * *
Вспять не бежит к истокамдаже простой ручей.Произнесу с восторгом: Господи, я ничей! Отчизна ли снова станется,чужбина ли впереди,я сам себе иностранец,прости меня, Господи. И вновь, немоту отмыкав,присваиваю правадвунадесяти языковзапамятовать слова, чтобы сказалось нечтолютою, не святой,кровоточащей речьюэтою – а не той.2000
ТРЕЗВЫЕ ПИРЫ
МЕТЕОПРОЛОГ
Дух праздности и суетавзаимны, сознанье увеча.Предтеча грозы – духота. Молчание – речи предтеча. Держу, не дыша, на слуху:в чащобе, где душно и сухо,у лютика – рыльце в пуху,у ландыша – заячье ухо. Тусклы незабудки глаза.Неужто в усилии вящемвсей мощью грядущей грозапрольется, шипя, в настоящем? Запомню ли я наизусть,как в шуме дождя проливногошиповника крошечный куст,шурша, превращается в слово, как свежий и нервный поток,в своем обращенье бессмертный, к строке приживляет цветок,безропотно первый и бледный?ВЕЛИКАЯ СУШЬ
Вблизи Казани,за грядой оград,меж квазиазиатских дачных пагодзацвел зеленоглазый виноград,нечасто вызревающий до ягод… В начале мая не случилось гроз.Мороз измучил все деревья скопом,но саженцы узбекских буйных розвсе ж зеленели рядышком с укропом;за изгородью, где блестел залив,увидел я,скрипя сухой калиткой,что рябь воды и шелест грузных ив прошиты белой солнечною ниткой. Шуршание и шорохи машин,спешащих по Казань-Московской трассе,не достигали зелени крушин,застывших вкруг залива в сне и трансе, и в жизни вечной на земле ничьей,в прибрежной почве и наплывах светалюбовь стрекоз и дождевых червейдоверчивей была, чем взгляд поэта. Дрозды всей шайкой лезли в соловьи;зудел комар, предвидя кровопьянство,ни слез, ни вдохновенья, ни любвине означало для меня пространство, и понимал я, в воду заходясреди аира и болиголова:вот листья,вот цветы,но нет дождя. Как близок вечер…Как бессильно слово… Озноб,по коже пробежавший вдруг,разул глаза,и на воде искристозабился язь, и разбежался круг,задев лягушку возле стрелолиста. – Я долго шел, но где мои следы? —спросил я совесть,и в приливе ночиприсев на камень около воды,закрыл глаза, как будто смежил очи… …То Речь была или речной простормогучего ночного половодья… Я видел:город вышел на бугор,воздев к созвездьям минаретов гроздья. …То Речь была, иль на воде, дрожа,вне воли и сознанья человекатаинственною правдой миражалежал пейзаж шестнадцатого века… Уже бледнела ночь, и на заре,не зная ничего и не умея,стоял я на Зилантовой горе,в пристанище языческого змея, и видел, как, над половодьем взмыв, — истории утраченные звенья, —сияли восемь башен Кул Шариф,[9]пленительные Бармы откровенья… Град оживал для суеты дневной:град мастеров, купцов-деляг, поэтов,град воинов.За крепостной стенойорали муэдзины с минаретов.В посаде, помня о мирских делах,вставали кузнецы и кожемяки,в армянской и славянской слободахготовили товар к базарной драке,и солнце загоралось в изразцеи проникало в город сквозь бойницы;намаз творила челядь во дворце во славу и во здравие царицы,сменялись часовые над стеной,отсвечивали копья на отлете… И чуял я,что за моей спинойвдали, на Круглом острове, в болотебыл стук топорный и железный лязг:там, басурманам с Волги угрожая,дьяк Выродков сколачивал Свияжск,варяжский флот усердно снаряжая… Так повелел надежа-государь,еще не Грозный, в помыслах о Боге: «Да сбудется, чтоб знал любой букварь:Казанский змей задушен бысть в берлоге».Поделиться с друзьями: