Отныне Русь воздвигнется с колен…Я ощущал сквозь щемь души и жалость —необходимость грозных переменгрозой в рассветном воздухе рождалась. …То Речь была, иль не было ее… (Жара давила на сознанье ложью.Жара плыла сквозь бытие моекак наказанье Среднему Поволжью;условясь ничего не замечать,лелея паучков, курорт-природауста свои замкнула, и печатьоттиснула – не-вера есть свобода…) Не верил я, и не был я пророк, не верил я, хоть верую без меры. Сказал Тукай: «Ты будешь одинок».Сказал Туфан: «Тебе не будет веры».[10] «Когда народы, распри позабыв…» … В курорт-природе, где замлели грозы,на плоскости воды, в объеме ивбоязнь сказатьрезвилась, как стрекозы. И сон исчез, как высохла слезаобиды первой на щеке ребенка.И я заснул, и я открыл глаза:дрозды орали,шелестела громколиства дубов, не веруя в нельзя, был день беспечно-дачным и обычным… (Жгло солнце,смертной засухой грозядуше,и сердцу,и полям пшеничным.) Посильно славя жизнь, журчал ручей,меня ж в ней было безысходно мало!Я сознавал значенье мелочей,но бытие меня не сознавало… Мне эта жизнь – что память во плоти!В шиповнике,среди цветов и терний,вблизи Казани, близко к тридцати,я озирался в темноте вечерней,оглядывался в темноте ночной я, сосланный в себя и в между-речье,где черной, мокрой бабочкой речноймне нынче лето шлепнулось в предплечье. Напрасны были зрение и слух.По-над водой,подверженной цветенью,скользила чайка, словно Божий дух,смыкаясь иногда с пернатой тенью,а за спиной,где жил в заборах сад,где в помидорах загорались свечи,мне вновь, как веки вечные назад,ложились тьма и духота на плечи… Куда ни кинь – повсюду мнился клин: свет в эфемерных теплился хоромах,но еле дух переводил жасминв невзрачном окруженье двух черемух; пион, вальяжный, словно Дон-Жуан,качался молча, сочиняя враки,на клумбе шелестел Кармен-соблазн:роняли юбки однодневки-маки. И плети огурцов, и острый лук,укромную морковь и сок салатаиюнь,кося под азиатский юг,грозою обошел на Стратилата. Просили влаги рощи и леса,поля во все концы и расстоянья, и воздевал я к небу очесавблизи Казани и солнцестоянья. – Даждь хлеба, дождь!Поверь я в Зодиак,к Иегове во мраке воззови я —в кругу созвездий задыхался Рак,звезда Наталья и звезда Мария… – Зачем я есть?Зачем вблизи Казань,а не Зугдиди или дебри Поти?!Здесь душно.Это медленная казньлиствы, колосьев, совести и плоти,– гневил я память. …Гибкая лоза,во исполненье слов и предсказаний, ползла по звездной раме, как гюрза,как змей Зилант, ползла вблизи Казани,в наивно-геральдической ночивползая в суть событий терпеливо… Назначенный природой в палачи,кричал болотный лунь во тьме залива: кричал,что, несмотря на духоту,всё в мире совершенно без изъятья,кричал,закономерно на летуверша свое подлунное занятье… – Зачем я есть?!Кончается глава: Казанское неслыханное царство не Грозный взял,не Курбский,не Москва, —Казань взяла идея государства. Ложь? Истина?Молчанием крича,ни Библии не зная, ни Корана,я вас не ощущаю у плеча:я слишком поздно был и слишком рано. До-жизнь мою доселе без трудаизобразил бы Поллок на картинекак нить из ниоткуда в никудав чужой и бесконечной паутине, но на какой из площадей Москвы,изобразит невероятный мраморменя и время «мертвой головы» в час комаров, кикимор и карамор? Вздохнуть дозволит ночь,но что потом?Жара, как ложь, приговорит и совесть. Лоза ползла в ночи, и снова сномказалась жизнь, и продолжалась повесть,в которой саду было невдомек,что при своей экзотике нездешнейлоза – не геральдический намек,она стократ мудрее и безгрешней! Оназвала в зловещей духотеночных небес, подхваченных ветвями,навоз и розы жизни в простоте сопрячь на почве, вспаханной червями, намучиться над прозой жизни всласть,не пренебречь ни выдохом свободы,понять,что есть раздвоенности властькак отраженье двойственной природы,не жить привычкой, заведенной встарь,душе чинящей слабость и увечье… Татарско-русский – это лишь словарь,но истина – в духовном между-речье. Лоза ползла в поволжской тишине,ползла, с мгновеньем каждым оживая,и тень ее скользила по стене, другие тени к жизни вызывая,других воспоминаний череда,гнев и любовь, надежда и досадавходили в сердце вновь и навсегдавблизи Казани, в окруженье сада…
1979
МЕЖДУ-РЕЧЬЕ
Живая память обретает плоть,когда – в Казани и в ладони – летомсирени детства розовая гроздьвозникнет мокрой тяжестью и светом. Есть тысяча названий у цветка:двунадесяти языков заслуга.Но осознала детская рукаего на ощупь как пожатье друга.