Чтение онлайн

Проведя ладонью по щетинистому подбородку, решил, что ещё денёк обойдусь без бритвы. Приведу физиономию в порядок завтра, перед рабочим днём. Поэтому из всех приготовлений мне оставалось только плащ с крючка снять.

На улице стояла удивительно тёплая погода. Ветра практически не было, а солнце пригревало почти по-весеннему. Я даже успел получить некоторое удовольствие, пока ждал соратников.

Вот из-за поворота показался знакомый автомобиль, а за рулём не менее знакомое лицо Анатолия. Я неспешно уселся на переднее сиденье и поочерёдно поприветствовал каждого из товарищей. Интересно, совпадение ли, что мы снова собрались ровно той же самой компанией, как и в день, когда ездили брать Лысого?

Пока Толик выруливал со двора на оживлённый проспект, в салоне висела напряжённая тишина. Я замечал, как парни на меня косятся, но не решаются задавать вопросов. В конечном итоге затянувшееся молчание нарушил Матвей.

— Мороз? — тихо позвал он.

— Чего? — не повернул я головы.

— Ничего не хочешь рассказать?

— Нет.

— Не доверяешь нам? — с плохо скрытой обидой спросил Славик.

— Не в этом дело, — хмуро отозвался я.

— А в чём?

Я протяжно вздохнул и уставился в окно, раздумывая, как бы объяснить свою позицию. Но тут на мою защиту неожиданно встал Толик:

— Не лезьте к Морозу, пацаны. Дайте ему всё самому переварить. Да и вообще — меньше знаете, крепче спите. Для нашей же безопасности будет лучше, если мы не узнаем, что стало с этим Лысым.

Я с некоторым удивлением посмотрел на Анатолия. Надо же, а он, оказывается, умеет быть серьёзным. И в такие моменты к нему прислушиваются, невзирая на закрепившуюся славу болтуна и балагура. По крайней мере, Вячеслав с Матвеем прекратили допытываться.

— Лысый мёртв, — негромко произнёс я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Странно, все наверняка всё понимали, но почему-то после моего признания повисла очередная затяжная пауза.

— Туда ему и дорога, — пробормотал Анатолий.

Но мне показалось, сделал он это исключительно для того, чтобы не ехать в молчании. Но никак не потому, что одобрял мой поступок.

— Осуждаете? — перевёл я взгляд на зеркало заднего вида.

Матвей промолчал. Славик безразлично пожал плечами. А Толик, крутя баранку, философски подметил:

— Знаешь, Мороз, а у нас нет права тебя судить, ведь мы и сами не святые. С нашей профессией и прошлым мало кто без крови на руках живёт.

— А я вообще не вижу проблемы, — заговорил Вячеслав. — Как по мне, то ты государству только кучу денег сэкономил на суды и кормёжку этого отброса. Ещё и обществу услугу оказал. Жаль, конечно, что ни то, ни другое не оценит того.

Я усмехнулся одними губами и предпочёл закрыть тему. Почему-то стало забавно оттого, что парни считают, будто я страдаю от уколов совести и нуждаюсь в успокоении. Невдомёк им, какое обширное кладбище за моими плечами, а мне и признаваться неловко. Не поверят ведь…

Впрочем, таким и хвастаться не принято было. Ни в моём прошлом мире, ни здесь.

— Опа, знакомый драндулет, — хмыкнул Анатолий, когда мы уже сворачивали на парковку возле НИИ хирургии. — Походу, нас кто-то опередил.

— Это не Филькина тачка? — наморщил лоб Славик.

— Ага-ага, она самая. А если он здесь, то и Эндрю с Ваней тоже с ним, по-любому! — убеждённо заявил Толик.

И оказался совершенно прав. Только помимо упомянутой троицы, мы повстречались в коридорах больницы ещё с Семёном и Яшкой. И всей этой толпой, шурша объёмными пакетами с ништяками, привезёнными для пострадавшего товарища, мы отправились наверх.

Бедные медсёстры на посту, едва увидали нашу ораву, чуть в обморок не грохнулись. Хотели уже вызывать заведующего отделением, чтобы он порядок навёл. Но тут вперёд, галантно постукивая костылём, выступил Анатолий.

Явив всем чудеса красноречия, он осыпал девиц в медицинских костюмах комплиментами и каждой вручил по шоколадке. Причём, экспроприировал сладости он не из нашей передачки, а вытащил их из пакета принесённого Андюхой Цепковым. Тот в ответ на такую наглость попытался было возмутиться, но когда увидел, как загорелись глаза и зарумянились щёки у сотрудниц больницы, передумал.

Пообещав, что будем вести себя тише воды, мы прокрались до палаты, в которой находился Пашка.

— Здорово, салага! Ну как ты, живой?! Да лежи-лежи, не вставай! — заорал Толик, забыв об обещании, данном всего минуту назад.

Вся наша честная компания ворвалась в палату, наперебой приветствуя Кочеткова. А тот только и мог, что ошалело крутить головой, наблюдая, как вокруг него появляются всё новые и новые пакеты, набитые всевозможными вкусностями.

— Вы чё, обалдели? — выдохнул он. — Куда мне столько?

— Да вон, с мужиками похавате, тоже мне, нашёл проблему! — хохотнул Цепков, махнув в сторону трёх других коек, на которых лежали притихшие с нашим появлением пациенты.

— Нам нельзя столько жрать, швы разойдутся, — проговорил кто-то из соседей по палате.

От грянувшего дружного гогота аж стёкла слегка задребезжали.

Я стоял чуть поодаль у самого входа, облокотившись плечом на косяк, и смотрел на этот маленький хаос. Анатолий принялся в ролях разыгрывать события, произошедшие с нами в Центральном бюро, умудряясь превратить тёмный и отталкивающий кошмар в потешную байку.

Парни слушали, ржали, подкидывали свои шутки, хлопали друг друга по спинам. На лице каждого сияла широкая улыбка. Сейчас они счастливы. Наш товарищ выкарабкался. Это праздник для всех нас, который значит гораздо больше, чем день рождения.

Они все играли в догонялки со смертью. И тот факт, что Кочетков сумел обставить старуху с косой, внушал дикий оптимизм и надежду. Пашка стал нашим символом, а его победа над костлявой — общим триумфом. И потому в этой небольшой четырёхместной палате жизни и искренности сейчас было больше, чем во всём остальном мире.

Глядя на подопечных, я и сам ощутил, как в груди разливается давно позабытое тепло. Но в противовес ему где-то под сердцем зрел колючий клубок тревоги. Я ведь уже ходил этим путём, и знал, что ждёт впереди. Потери, испытания, боль и тьма будут жрать наши души по кусочкам. Никуда от этого не спрятаться.

Но оно настигнет нас потом. А пока я мог порадоваться вместе со всеми. Просто позволить себе по-настоящему искреннюю и непритворную улыбку. Пускай в ней сквозила тень горечи и тихой печали.