Чтение онлайн

– Дела плохие, ребята, - со вздохом ответил Ильин.

– Да это мы понимаем!
– нетерпеливо бросил Чемезов.
– Дальше то что? Что делать?!

– Главное - жизнь генерала вне опасности, - осторожно ответил Ильин. Фактически, полковник погрешил против истины, но считал, что так правильней. В конце концов незачем людям лишний груз класть на душу. Вернее - перекладывать.

– Ну а дальше?
– требовательно продолжил Роберт. Однако за маской горячности Ильин сумел разглядеть некоторое облегчение: 'Пускай дела и плохи, но главное - Геверциони будет жить!'. Именно эти слова звучали в сознании Чемезова.

– Дальше возникла проблема, - дернув уголком рта и сложив руки на груди, продолжил Ильин.
– Бригаде нужно двигаться вперед. Разведчики наверняка если не начали штурм, то начнут в ближайшие минуты. А значит времени терять нельзя.

– Кстати, Роб, не пора ли тебе на место рандеву?
– внезапно припомнив договоренности с Гуревичем, поинтересовался Фурманов.

Чемезов скользнул взглядом по циферблату часов. Прищурив на миг глаза, подсчитал что-то в уме.

– До встречи пятнадцать минут. И приблизительно два километра хода. На лыжах - успею за пять.
– наконец основательно расставил по полочкам Роберт.
– Не переживайте - ещё есть время. Лучше договаривайте поскорей.

– В общем, как я уже сказал, бригада ждать не может, - продолжил Ильин.
– Нужно уточнить у Лазарева: укладываемся ли в график вообще или нет. Как вы помните, нам нужно пройти скрытно к самолетам под самым боком противника. И как можно скорее, пока майор Гуревич героически отвлекает внимание основных сил интервентов. Если не успеем - вся бригада попадет под удар...

– Это ясно, - кивнул Фурманов.
– Но к чему столь долгая прелюдия?

– К тому, что Геверциони необходима либо ампутация здесь и сейчас. Либо длительная сложная операция, для которой нет времени. Других вариантов нет.

– Подождите... подождите...
– нервно произнес Чемезов. Скрывая внезапную дрожь, майор спрятал ладони в карманы, но не мог скрыть растерянности, волнения.
– Не может... не может быть такого что ничего нельзя! Юра! Ну скажи что-нибудь! Скажи!

В порыве эмоций майор лицом к лицу вплотную подступил к Фурманову, схватился за отвороты воротника словно утопающий за круг. Или за соломинку.

– Спокойно, Роб!
– Юрий крепко сжал Чемезова за плечи, встряхнул и требовательно произнес.
– Посмотри мне в глаза! Все будет хорошо! Ты мне веришь? Веришь?!

Роберт чуть дернулся, а затем весь как-то обмяк. Руки бессильно опустились.

– Иван Федорович, - спросил Фурманов, обернувшись к Ильину.
– Правильно я вас понял?

– Верно, Юра.
– кивнул Ильин.
– Нужно идти дальше. Останавливаться никак нельзя.

– Неужели вот так просто?

– Геверциони меня бы понял, - уверенно ответил Ильин.
– И будь я на его месте - сделал бы то же самое.

– И все-таки, отчего вы принимаете решение в одиночку?

– Потому, что по решению генерала я являюсь заместителем. И значит ни перед кем не обязан отчитываться.

– Не уверен, Иван Федорович, - решительно возразил Ильин.
– Нам нужно многое обсудить. В конце концов есть разные варианты.

– То есть мнение командира и доктора вас не устраивают?
– грустно усмехнулся Ильин.

– Не передергивайте, - поморщившись, ответил Юрий.
– Товарищ полковник, вы же прекрасно понимаете, о чем я.

– Извини Юра...
– виновато ответил Ильин.
– Конечно, понимаю.

– Тогда зачем время тратить?

В этот миг пола палатки отошла в сторону. Наружу выглянул лейтенант-медик:

– Товарищ полковник. Операция закончена...

Фурманов и Чемезов как по команде устремили взгляды на Ильина. На усталых лицах отразилось недоумение. Однако уже через несколько секунд его сменило осознание жестокой догадки.

– Да, - ответил, не дожидаясь, пока незаданный вопрос обретет плоть.
– Я уже отдал приказ. Всё кончено...

Взвод разведчиков с опаской пробирался по заметенным снегом пустынным улицам. Город, казалось, - вымер. Несмотря на горящие в окнах огни, везде плотно задернутые шторы, наглухо запертые двери. Увы, это лишь осложняло задачу. В подобной ситуации любой прохожий выглядел подозрительно - что уж говорить о неизбежном звучном топоте двух с половиной десятков сапог о булыжники мостовых.

Но и этого мало. Кроме того, чтобы постоянно ощупывать глазами окружающую обстановку, буквально вгрызаясь в каждый куст, каждый темный угол переулка, Гуревич вынужден не спускать глаз с пленного немца. На всякий случай солдату, конечно, заклеили медицинским пластырем рот - чтобы по недоразумению вдруг кричать не вздумал. Да и сам пленник всю дорогу показал себя вполне лояльным: ни лишних движений, ни подозрительной суетливости. Наоборот - в каждом жесте, каждой линии явственно читалась гордая обреченность. Потому руки справедливо решили оставить свободными. Во-первых, немца обыскали. Во-вторых, шансов против подготовленных, напряженных словно туго взведенная пружина разведчиков даже с оружием пехотинец не имел, да и не мог при всем желании. Ну и наконец, на случай внезапной встречи человек со связанными руками мгновенно вызывает подозрения. А секундное замешательство для профессионального диверсанта весьма драгоценно.

Так что, взвесив 'за и против', Гуревич решил пленника отпустить на 'длинном' поводке. Но глаз не спускать - слишком уж сильны подозрения. Рустам сразу понял: не за шкуру немец печется. Может такое суждение поспешно, только в отличие от сослуживцев не издевался, не стремился насладиться сполна долей победителей. А соблазн повелевать, пользуясь превосходством, правом сильного - он очень велик. И дело даже не всегда в личности. Самый простой человек способен поддаться велению момента, порыву. В обычной жизни ты как все и вроде бы доволен. Все как всегда. Но стоит один раз почуять - нюхом, по-звериному почуять вседозволенность. И мгновенно выпрыгивает из сокровенных глубин нутра тщательно скрываемое. Подлая животная сущность. И даже не всегда о ней догадываешься. Вот где воистину верны золотые слова 'счастье в неведении'.

Но уже не сбежать, не вернуть назад стрелки часов. Свершилось. Слабый человек почуял власть, словно дикий зверь кровь. И переменился - разом, вдруг. И больше нет доброго, стеснительного, спокойного. Вместо него жестокий, упивающийся возможностью приказывать, брать и ничего не давать в ответ. И человек уже не хочет, не ищет возврата. В рамках прежнего мировоззрения тесно. Проснувшаяся душа шакала возмущается любой попытке примирения. Даже самый тонкий ошейник разума не наденет.

Таков, увы, бывает человек. И чем больше пропасть между властителями и народом, чем меньше истинных идей - и даже Идей, Свободы, Разума в человеке - тем чаще в пустых сердцах селится зверь.