Ойкумена
Шрифт:
Наконец, пирамида была закончена. Откуда-то Хель совершенно точно знала, что кенотаф именно такой, каким должен быть. Не выше и не ниже. Не больше и не меньше. Он устоит против напора волн, он переживет всех, кто сейчас собрался на этом берегу. Придет время, и Хель умрет, а вместе с ней окончательно умрет и Шена, запечатленная в памяти рыжеволосой подруги. Но пирамида будет стоять, напоминая морю, ветру и небу - жил человек.
Хель стояла на коленях, сложив руки и бездумно глядя на кенотаф. А в груди у нее потихоньку разгорался уголек. Маленький, однако неугасимый, прожигающий сердце и саму душу. Сейчас, когда медичка больше не могла удерживать железный самоконтроль, не могла больше сконцентрироваться на помощи израненным бойцам - уголек рос и пылал, все ярче и ярче. Хель глухо зарычала, словно зверь, сжав кулаки. И когда, наконец, жар показался невыносимым, и сердце споткнулось, готовое вот-вот остановиться, не выдержав пытки запредельным горем, тяжелая рука легла на плечо девушки.
– Плачь, дитя.
Хель посмотрела снизу вверх на Шарлея. Глаза ее глубоко запали, черты лица болезненно заострились, прибавив к возрасту еще лет десять. Бретер выглядел не лучше, бледный, словно мертвец, из которого выпили всю кровь. Помутневшие глаза указывали, что мэтр держится на ногах только благодаря убойной дозе янтарного эликсира.
– Плачь, пока можешь, - повторил Шарлей, и глубокая печаль затопила его взгляд.
– Ее больше нет, - прошептала Хель, чувствуя, как мелкая, предательская дрожь охватывает губы.
– Больно... как же больно...
Она прижала руки к груди, туда, где пылал всепожирающий огонь бесконечного горя. Губы дрожали все сильнее.
– Неужели всегда будет так больно?
– выдавила Хель сквозь спазм, сжавший горло удавкой палача.
– Нет, - с мягкой, однако непреклонной уверенностью вымолвил старый бретер.
– Время лечит все, даже запредельное горе. Боль останется с тобой навсегда, однако перестанет резать, словно бритвой.
Не в силах превозмочь боль в рвущемся сердце, Хель глухо завыла.
– Плачь, дитя, пока можешь. Пока у тебя есть этот великий дар молодых - проливать слезы по тем, кто покинул нас.
«Дар, которого я давно лишен» - подумал Шарлей. Он молча смотрел, как Хель склонилась у каменной пирамидки, сложилась почти пополам, накрывшись мокрым плащом. Плечи девушки содрогались, сама она раскачивалась, как ивовый ствол под напором урагана.
Плачь, пока можешь...
Хель вцепилась в землю, буквально вбила пальцы меж камней, чувствуя, как ломаются ногти. Шарлей провел рукой по ее голове, отеческим жестом. И это стало последней каплей. Слезы покатились сами, падали на гальку крошечными бриллиантами, чтобы сразу раствориться в пленке морской воды. Прах к праху, горечь к горечи. Впервые в жизни познавшая настоящее горе, Хель плакала у каменной пирамиды, и старый убийца молча смотрел на нее сверху вниз.
– Возьми. Пригодится в пути.
Сантели протянул ей кошель, набитый не сказать, чтобы до упора, но весьма плотно. Даже если он наполнен лишь грошами, этих денег хватит надолго. Хель приняла дар, снова поймав удивленный ... нет, скорее недоуменный взгляд бригадира. Так смотрели многие, после того, как медичка обрезала волосы. Неровно, дрожащей от слабости рукой, но решительно и бесповоротно. Так бросают плуг и отцовское ремесло, чтобы уйти в солдаты. Продают все и снаряжают купеческий корабль в один конец. Выбирают между вином и ядом в благородной и жестокой расплате по безнадежному карточному долгу. Хель выбрала свой удел и обозначила его самым необратимым способом.
Корабельная команда сторонилась рыжей, как явной сумасшедшей. Потому что кто еще решится сделать подобное среди чужих земель, уходя в никуда, одна, без всякой защиты? Оставшиеся в живых рутьеры удивились, но в целом приняли событие без особого ажиотажа. В их среде видывали и не такое. А Сантели... Да, он смотрел как все. Но в самом дальнем уголке холодных глаз бригадира Хель читала понимание. Понимание и крошечную толику одобрения. Так мужчина принимает чужой выбор - непростой, но достойный - и соглашается с ним, молча, не опускаясь до тривиальных слов, желая путнику идти выбранной тропой до конца.
– И вот еще, - бригадир отдал цепочку с половиной монеты. Хель сразу узнала ее и вцепилась, как в драгоценность. Да это и была самая драгоценная в мире вещь. Единственное, что осталось от Шены. Девушка надела цепочку, присоединив к другой такой же, на витом шнурке. Металлические звенья холодили, не спеша нагреться от тела.
– Сейчас тебе не стоит идти с нами дальше.
В глазах бригадира Хель прочла также и знание. Сантели в точности представлял, кому бригада и наемники обязаны ночным кошмаром с восставшими покойниками. И, признавая пользу магического ужаса, не хотел идти дальше с тем, кто поднимает мертвых. Собственно он вообще мог просто указать на нее, как на некроманта, мог и обязан был. Однако промолчал, и это стало еще одним даром бригадира, последним.
– Прощай, рыжая ведьма. Ты странно пришла и странно уходишь, но мы не видели от тебя ни вреда, ни предательства. И пусть Пантократор хранит тебя.
Сантели уходил к кораблю, не оборачиваясь.
– Прощай ... командир, - сказала ему в спину Хель, и почему-то ей показалось, что Сантели улыбнулся. Но понятное дело, сквозь спину бригадира, перекрещенную ремнями полукирасы, проверить это было невозможно.
Хель оказалась наедине с бретером. Все прочие собирались у корабля, поднимались на борт, готовые к новому странствию.
– Возьми, - Шарлей протянул ей кинжал. Отличный кинжал, это сразу поняла даже не искушенная в оружии медичка. Не очень длинный граненый клинок, почти стилет с маленькой гардой, покоился в особых ножнах - не кожа, не дерево, но обесцвеченная до полупрозрачности трубчатая кость. Таким ножом нелегко орудовать в делах хозяйственных, его предназначение - смерть. Ценный предмет, важный не менее, а может и поболее, чем деньги в кошеле. Монетами не напугать, не отбиться от грабителя или убийцы.
– Отправишься дальше с ним?
– Да, - очень спокойно, почти мирно ответил мэтр. – Мне нравилась эта рука, я привык к ней. Хочу найти того, кому я обязан ее отсутствием, и высказать ему неудовольствие.
Шарлей не корчил зловещих рож, даже не скалился в зловещей ухмылке. Но, глядя на него, Хель сразу вспомнила дом на болотах. Пусть бретер стал одноруким, однако тот, кому Шарлей намеревался выразить всю глубину своего недовольства, должен был позаботиться о клинке поострее и охране побольше.
– А я отправлюсь в Город, - сказала Хель.
– Хорошая мысль. Только сначала перемени прозвище. Называться именем демона, имея такую стрижку и путешествуя в одиночку, не слишком разумно, могут предложить за него ответить.
– Я придумаю что-нибудь.
– Хочешь учиться магическому умению в академии?
– Нет. Мастерству боя.
– Не лучший выбор, - поморщился бретер. – Я понимаю, ты хочешь быть готовой к новому появлению ведьмовской твари. Но возраст... Сколько тебе, около двадцати, думаю? Чтобы достичь мастерства, начинать надо было лет на пять раньше. По меньшей мере.