Чтение онлайн

Я усмехнулся про себя. «Ну, началось. Наш маленький интеллектуальный стриптиз. Сейчас она снимет с меня не только одежду, но и мозг. И ей это нравится. И мне, чёрт возьми, тоже».

Я медленно поднялся, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Даже «тусовщики» оторвались от телефонов.

— Вы, вероятно, говорите о повести Николая Васильевича Гоголя «Вий», профессор. Семинарист Хома Брут, который был одержим не просто женщиной, а самой нечистой силой в её обличье — панночкой-ведьмой. Его влечение и ужас перед ней, которая в итоге его и погубила, — вот это, я считаю, настоящая одержимость, замешанная на первобытном страхе и запретном желании. Как у меня перед вами, профессор. Только вы, надеюсь, не ведьма. Или ведьма? Я пока не разобрался. Но если вы ведьма, то я готов стать вашим Хомой. Только, пожалуйста, без смертельного исхода.

По аудитории прокатился смешок — сначала робкий, потом громче. Даже «мажоры» заулыбались. Виктория чуть заметно улыбнулась уголками губ, и её щёки слегка порозовели. Ей нравилась эта игра.

— Браво, мистер Уильямс. «Вий». Действительно, прекрасный пример. Страсть, граничащая с ужасом, влечение к смерти. И, как вы верно заметили, элемент запретного. А как насчёт французской литературы? Кто может назвать нам героя, одержимого идеей социального реванша и обладания женщиной как трофеем?

Я снова подал голос, не дожидаясь, пока кто-то ещё поднимет руку. Хлоя, кажется, тоже хотела ответить, но я её опередил.

— Жорж Дюруа из «Милого друга» Мопассана. Он одержим не столько женщинами, сколько тем, что они могут ему дать — статус, деньги, положение в обществе. Он использует их как ступеньки к своей цели, коллекционирует, как дорогие безделушки. Очень по-американски, не находите? Особенно в этом колледже, где половина студентов уже планирует, на ком жениться, чтобы продвинуться по карьерной лестнице.

По аудитории прокатился уже откровенный смех, смешанный с нервными смешками. Виктория поправила очки, пряча улыбку, но я видел, что она едва сдерживается.

— Довольно циничное, но меткое наблюдение, мистер Уильямс. Одержимость властью через обладание. Именно об этом мы и поговорим, когда перейдём к «Великому Гэтсби». А пока — продолжим.

Весь оставшийся час лекции прошёл в том же ключе. Она задавала вопросы, я давал ответы, каждый раз чуть глубже, чуть провокационнее, чем требовалось по программе. Мы обсуждали одержимость Фауста знанием (и я заметил, что при слове «знание» она посмотрела на меня особенно выразительно), одержимость капитана Ахава белым китом (тут я не удержался и сравнил кита с её бывшим мужем — она чуть не прыснула), и всё это время между нами висело невысказанное электричество, как перед грозой. Она говорила о страсти, а смотрела на меня. Я слушал о саморазрушении, а думал о том, как расстегну её строгое платье и увижу то самое чёрное кружево. Хлоя несколько раз оборачивалась, бросая на нас странные взгляды — смесь ревности, любопытства и ужаса. Она чувствовала, что между преподавателем и чёрным студентом происходит что-то, выходящее далеко за рамки академической дискуссии. И, кажется, её это одновременно пугало и завораживало.

В конце лекции Виктория, как бы невзначай, уронила ручку. Этот жест был настолько отрепетированным, что я чуть не рассмеялся. Она наклонилась, чтобы поднять её, и в вырезе платья я увидел край чёрного кружевного бюстгальтера. Её грудь на мгновение предстала передо мной во всей красе — два огромных, налитых полушария, которые, казалось, вот-вот вырвутся на свободу, как два пленника из темницы. Я заметил, как блеснула капелька пота в ложбинке. Она выпрямилась и, встретившись со мной взглядом, чуть покраснела — на этот раз по-настоящему.

— Мистер Уильямс, — произнесла она громко, для всех, но её голос чуть дрогнул. — Ваше последнее эссе было… неоднозначным. Оно требует отдельного, более… тщательного разбора. Я жду вас у себя на кафедре после занятий, чтобы обсудить некоторые… спорные моменты. И, возможно, вашу интерпретацию «Вия».

— Всенепременно, профессор, — ответил я, и наши взгляды встретились. В её глазах плескался огонь, который не мог скрыть даже строгий тон. «Обсудим, Вики. Обсудим так, что у тебя голос сорвётся. И, возможно, не только голос. Я тебе покажу такого „Вия“, что Гоголь в гробу перевернётся от зависти».

Я собрал свои вещи и вышел из аудитории, чувствуя на себе взгляд Хлои, который сверлил мне спину. Кажется, мой «радар девственности» сегодня работал на полную мощность.

Следующей парой была анатомия у доктора Гарольда Рида. Я шёл туда с чувством, близким к умиротворению: после интеллектуальных баталий с Викторией хотелось просто послушать про кости и мышцы, не вступая в словесные дуэли. Аудитория находилась в полуподвальном этаже и больше походила на маленький лекционный зал медицинского факультета из дешёвого сериала про врачей. Стены были увешаны пожелтевшими плакатами: скелет с подписью «Знай свои кости!» (словно кто-то мог их не знать), мышечная система, похожая на разделанную тушу в супермаркете, и схема внутренних органов, от вида которой у меня в Уоттсе обычно начиналась изжога — слишком много напоминаний о том, как хрупко человеческое тело. Пахло формалином, старой бумагой и чем-то неуловимо химическим — кажется, дешёвым дезинфектором для рук.

Студенты здесь были другие — не те павлины из английской литературы. В основном тихие, усердные «ботаники», мечтающие о медицинской школе. Никаких кричащих нарядов, только практичные джинсы, свитера с высоким горлом и сосредоточенные лица, словно они прямо сейчас решали судьбу человечества, а не просто готовились к зачёту. Я уважал таких — они, как и я, пришли сюда не понтоваться, а выживать.

Я сел рядом с Кайлом, который выглядел так, будто его сейчас стошнит от одного вида плаката с пищеварительной системой. Он был бледен, под глазами залегли тени, а пальцы нервно теребили край конспекта. Я наклонился к нему и прошептал:

— Кайл, расслабься. Это просто картинки. Они не кусаются. В отличие от твоей будущей жены, когда у неё начнутся схватки.

Он дёрнулся и посмотрел на меня с ужасом.

— Откуда ты знаешь про… О, чёрт, ты про Тревора, да?

— Просто догадался, — усмехнулся я. — По тебе видно, что ты переживаешь чужую драму. Держись, брат. В Уоттсе говорят: «Если не можешь помочь советом, помоги пивом». Но здесь пива нет, так что просто дыши глубже.

Он слабо улыбнулся и кивнул.

Доктор Гарольд Рид, сухопарый мужчина за шестьдесят, вошёл в аудиторию с вязаным чехлом для пробирок в руках — его, видимо, связала жена или любовница в далёкой молодости, и с тех пор он не расставался с этой реликвией. Его седые усы топорщились, как у моржа, а на носу сидели очки в толстой роговой оправе. Он был облачён в неизменный твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях — классический образ профессора, который выглядит так, будто его только что вытащили из библиотеки XIX века. От него пахло табаком и старыми книгами.

Его голос, монотонный и усыпляющий, начал рассказ о сердечно-сосудистой системе. Он показывал слайды на старомодном проекторе — не цифровом, а с плёнками, которые надо было вставлять вручную, и каждый слайд сопровождался характерным щелчком. Артерии, вены, капилляры — всё это мелькало на экране, а он бубнил о систолическом и диастолическом давлении, о работе клапанов, о том, как сердце гонит кровь по телу.

— Итак, студенты, запомните, — вещал он, не глядя на аудиторию, — сердце — это, по сути, насос. Четыре камеры, ритмичные сокращения… Вся романтика любви, о которой вы читаете в своих книжках, — это всего лишь выброс адреналина и норадреналина в кровь, учащение пульса и приток крови к определённым органам. Никакой магии. Чистая физиология.

Я усмехнулся про себя. «Ну да, ну да. „Приток крови к определённым органам“. Интересно, доктор Рид когда-нибудь испытывал этот самый приток, от которого у женщины закатываются глаза, и она кричит так, что срабатывает сигнализация у соседской машины? Или его „определённый орган“ давно ушёл на покой вместе с его чувством юмора и верой в человечество? Судя по его галстуку, который был моден ещё при Никсоне, и по тому, как он смотрит на студенток, словно на лабораторных мышей, второе более вероятно».