Чтение онлайн

– А на каких языках вы говорите? – спохватилась Вера.

– Не понял, – кажется, он и вправду не понял вопроса.

– На французском, на английском? Вы же летите так далеко, один, всякое может случиться. Как объясняться будете?

– А, вот ты о чем… Ничего не случится. Или вот что, – Соломонов вытащил конверт с документами, – ты напиши мне вот здесь, прямо на конверте, пару французских фраз русскими буквами.

Секунду подумав, выбрал приоритеты: «Как пройти?», «Где казино?» и «Счет, пожалуйста».

– А если все же потеряетесь, заблудитесь? – не унималась Вера, поразившись и по-своему восхитившись такому авантюризму.

– Я бы там с удовольствием потерялся. Так найдут ведь! Ну ладно, – согласился он. – Добавь еще одну: «Я – Соломонов», и хватит. А то полиглотом стану: русский, французский…

Гость ушел, оставив аромат дорогого одеколона, заверив, что обязательно вернется и расскажет, как все прошло.

Он позвонил в офис ровно три недели спустя, когда его уже немножко подзабыли, представившись по тексту четвертой, бонусной, фразы: «Бонжур. Же сюи Соломонов». А позже приехал на фирму с подарками: женской половине – бижутерию, выбранную со вкусом, не жмотясь, Тимофею – роскошно иллюстрированную книгу по Французской Полинезии. Тот рассыпался в благодарностях, задав вопрос, который периодически всплывал в офисе:

– Так с акулами что? Мечта сбылась?

– Да когда сбылась, подумал, что, может, не о том мечтал.

Соломонов сказал это как-то странно. Не грустно, а именно странно. Что-то было в голосе беззащитное, трогательное даже, или, может, показалось?

Бывший зек словно почувствовал, что «спекся», мгновенно закрыв маленькую дверцу, за которой и обитал тот самый неуемный искатель приключений, поддерживающий его на зоне. Впрочем, она, как всегда, навоображала.

– Все нормально было. Пойдем, покажу кое-что, – обратился он к Вере.

Они уединились в ее кабинетике, и Соломонов неожиданно спросил:

– Отгадай, где я пропадал в Париже?

– Думаю, не в Лувре.

– Это ты зря. Надумаешь картину покупать – со мной посоветуйся. Найду тебе людей, которые помогут правильно вложиться.

– Кто о чем. Да в Париже можно в миллионе мест пропадать: в кабаре, в ресторанах, на башне, у девочек.

– Нет, я не ходок, ты ж поняла уже. У меня серьезно только с акулами.

– Может, казино?

– Не смеши. Какие в Париже казино?

И тут она догадалась:

– Блошиные рынки?

– Точно. Ты там была?

Нет, эта страсть ей была неведома, и понять, как можно часами рыться в рухляди, рассматривать – и покупать! – покрытые вековой пылью безделушки, восхищаться какой-нибудь ветхой шляпкой, бесцветной, выцветшей акварелькой, как ни силилась, не могла. На Соломонова же блошиные рынки, броканты, антикварные магазины и знаменитые парижские букинисты произвели впечатление не меньшее, чем акулы. С той лишь разницей, что он сам, как акула, рыскал, охотился, выискивая, высматривая, вынюхивая, выторговывая одни ему понятные ценности.

Он вывалил на стол пачку старых открыток, фотографий, каких-то документов, конвертов с письмами:

– Да ты посмотри, посмотри и переведи мне. – Как картежник, выбрасывал все новые и новые козыри, будто ожидая услышать: «Все. Твоя взяла».

Вера перебирала старинные открытки, адресованные когда-то кому-то, фотографии людей, живших когда-то, писавших кому-то: «Дорогой Пьер. С вершины Сан-Франсуа шлю тебе искренние и наилучшие пожелания в новом 1935 году…» Некий Эмиль пишет своему «камараду» Жилю, радуясь, что на период войны – надо полагать, Первой мировой – его определили помощником мясника. Попалась фотография, отправленная из Ниццы и датированная 1910 годом: «Дорогая мама, мы добрались хорошо, только Кэтти заболела». Улыбающиеся лица, складки платьев, кружева зонтиков, пальмы.

Вспышка фотоаппарата запечатлела мгновенье счастья. Конкретное мгновенье конкретного счастья конкретного мгновенья. Мгновенье счастья мгновенья. У которого есть только настоящее и никогда – будущего.

В мире человеческих отношений ничего не изменилось. Сто лет назад, двести. Так же будут ловить мгновения и через тысячу лет, запечатлевая их, рассылая, делясь щедро и бесконечно.

– Ну? Что там? Что-нибудь есть такое?

– А что вы имеете в виду под «таким»? Типа, «Дорогой Пьер. Бриллианты, которые оставила нам наша мама, я поделил пополам и закопал под дубом, который посадил наш дедушка?» Нет, такого нет.

Неожиданно для себя самой Вера увлеклась чтением старых посланий, также надеясь вдруг набрести на что-то «такое». Ее внимание привлекло пожелтевшее от времени письмо: два тонких листочка бумаги. Аккуратный, почти каллиграфический почерк, ровные, одна под другой, линии, поля слева, на которых указано время написания каждого пассажа. Прочла первые строчки:

08.45. Дорогая моя… Любимая… Начинаю утро без тебя и с тобой. Если бы ты была рядом, ты бы спала… Тебе не удается встать раньше меня, и у меня есть маленькая власть: я могу смотреть на тебя, спящую, не боясь, что ты скажешь: «Пожалуйста, не надо так на меня смотреть, не такая уж я, чтобы любоваться…»

Вера пробежала письмо по диагонали, на какую-то долю секунду забыв про Соломонова. А он, заметив смятение на ее лице, встрепенулся:

– Что нашла? Что там?

– Да так, ничего. Про любовь. Вы же не ходок, сами сказали.

– Так-то оно так. Я вообще не помню, как оно ко мне попало. Может, с книжкой какой. Или с открытками купил, по одному евро штука.

– Вы же не читаете на французском, зачем вам книги? – изумилась Вера.

– Не читаю, а по обложке определяю, – Соломонов был, конечно, тот еще экземпляр.

– Послушайте, отдайте мне это письмо, – вдруг попросила Вера. – Я переведу. Пожалуйста, – добавила вежливо.

– Так ты копию сделай, – резонно посоветовал он.

– У нас ксерокса нет. Старый сломался, а новый еще не привезли. Правда.

Самое интересное, что это действительно было правдой. Валентина, администратор, сидевшая на деньгах, экономила до неприличия. Пока старый ксерокс не сдох окончательно, новый не заказывала. Ксерить бегали в соседний офис, но Соломонову это было знать не обязательно.

– Да ладно, бери. Дарю. Когда переведешь – расскажешь, что там за Бальзак.

Они подумали, куда бы еще можно поехать. Позвали Тимоти. Тот, обрадовавшись, что ресурсы «месторождения» не исчерпались лишь поездкой на Таити, сыграл свою лучшую роль «атласа мира», после чего совершенно обалдевший Соломонов, забывший конечно же про письмо, откланялся и отправился в далекую Сибирь. Оставив запах дорогого одеколона, пепельницу окурков, подарки и – письмо.

Несколько раз на работе она его доставала, порывалась читать и сама себя останавливала. Офис, по крайней мере, туристский, – не место для погружения в особенности «французской любви», пусть даже в таком безобидном виде, как любовное послание. Она вернулась к письму поздно вечером, перевела легко и долго сидела, пытаясь осмыслить прочитанное.