Чтение онлайн

Фраза обрывалась. Каким не мог быть Ги, уже не узнать. Но по содержанию письма и так становилось ясно: немолодой влюбленный не мог быть бесчувственным. Он страдал. А эта беспечная Мари-Анж, которая так и не позвонила, наверняка думала про него: «Вот пристал, старый идиот».

Ну да, именно так думают женщины, когда их сильно любят. Так сильно, что нормальное становится анормальным. Сначала возможно некоторое приятное удивление, а позже – досада. Раздражение. Прямо русский Желтков. Любовь всепоглощающая, ничего не требующая взамен, жертвенная. Правда, Желтков был скромен в своих желаниях: «Да святится имя твое», и тем, говорит, буду счастлив. Его французский коллега хотел, видимо, чуть большего, но тоже готов был уйти в сторону, если его обожаемый ангел (имя-то какое: Мари-Анж!) пошлет, куда подальше…

В правом верхнем углу стояла дата: 1978 год, октябрь. Слева, на полях, вертикально по отношению к тексту, еле заметная пометка: «Она хочет меня оставить?»

Наконец, на второй странице, чуть ниже последней, незаконченной фразы Ги, были записаны два номера телефона: один – шариковой ручкой, другой, ниже, – карандашом. Рядом стояло имя: «Тьерри». Было очевидно, что эти записи, сделанные другим почерком, отношения к автору письма не имеют. В том смысле, что не Ги их оставил. По первому номеру телефона Вера определила, что неизвестный Тьерри проживал в парижском регионе [40] . Второй номер, начинающийся на 06, был, очевидно, номером мобильного. Кто он, этот Тьерри, и каким образом связан с Ги? И связан ли?

Откровенные строки. Интимные. Человек мучился в ожидании и, чтобы как-то себя успокоить, изливал душу на бумаге. Психотерапевты обычно советуют подобные приемы. Вера перечитывала письмо, пролежавшее неведомо где более четверти века, пытаясь вообразить Ги, которого, может, уже и в живых-то нет. А эта женщина? Как ее там… Мари-Анж? Ей, вероятно, уже под восемьдесят, жива ли?

Ох, уж эти французы. Какой накал… Не только в революциях. Увидел руку на коленке и влюбился. «Мальчики не плачут»… А потом мальчики вырастают и обижают девочек. Или переживают: глубоко, тяжело, внутри, не показывая сердечных ран, стыдясь их. Мальчики не плачут. Им нельзя. Можно девочкам. И слабые девочки заливаются слезами, используя их как сильное оружие. Что-то тут не то.

С ума сойти! Воображение разыгралось: взволнованная письмом, Вера пыталась представить и Ги, и Мари-Анж, и даже «тиранку» Элизабет. Письмо-то было реальное, подлинное, не из купринского рассказа. Именно это и будоражило. «А если позвонить по тому номеру? – подумала и испугалась своей мысли. Что скажет? «Здравствуйте, мне тут письмецо попалось, случайно, может, поднести?» Русский акцент, несмотря на уже приличный уровень языка, будет распознан сразу же после первого «бонжур», и неизвестно, как к тому отнесутся на другом конце провода. Да и кому звонить? Некто Тьерри, может, ни сном ни духом понятия не имеет ни о Ги, ни о Мари-Анж… Может, это вообще аптека какая-нибудь, и букинист или брокантер [41] записали номер, потому что под рукой другой бумаги не было? Хотя, вряд ли. Впрочем, что тут страшного? Набрать номер телефона, там видно будет. Позвонить – не означает поговорить. Нажал на кнопку и – до свидания. В общем, решив, как Скарлетт О’Хара, подумать обо всем завтра, Вера уснула.

А, проснувшись, точно решила – позвонит. Но не из Москвы.

Париж встретил как полагается: дождем. Парижская осень, прямо скажем, на любителя, а таковых в группе корпоратов, которых сопровождала Вера, не оказалось. «Ну вот, приехали. Свои дожди надоели», – ворчали они. И все же дождь французской национальности был немного иным, не шквальным, как часто бывает в Москве. В нем, в дожде, был какой-то свой французский шарм: он моросил мелко, нудно, колко. И – прозрачно. Не сплошной пеленой, а так, чтобы его было не видно, но слышно. Это был романтичный дождь, которому всегда радовались бармены, художники и влюбленные парочки. Бармены быстро пополняли дневную выручку, художники прятались под навесы и создавали очередную порцию туристских картинок на тему «Улица. Париж. Дождь», ну а парочкам было безразлично, куда прятаться, лишь бы на подольше и подешевле.

Туристы «спрятались» в самом центре, в отеле класса «люкс», рядом с Лувром и Вандомской площадью. Вера была очень довольна, что так удачно все сложилось: позвонила постоянная клиентка, Лариса, выдав намерения своего директора съездить в Париж с небольшой группой приближенных. Чтобы проветриться, как она сказала, обсудить планы компании. Разумеется. В Париже же мысль лучше работает. Где еще планы обсуждать, как не во Франции!

Ну и прочее… Под «прочим» подразумевалось все то, что «Эсперанс-тур» должен был угадать, не задавая лишних вопросов. Формально это был выездной семинар, который оплачивал крупный холдинг, следовательно, необходимо было подогнать базу: составить программу так, чтобы по виду она выглядела как учебная, а по сути – стала бы развлекательной. «Нет, но вы сами посудите, кто же в Париж приезжает на семинары?» – доказывала Лариса, потребовавшая, впрочем, чтобы по окончании мероприятия «Эсперанс-тур» выдал участникам дипломы.

– А экзамены у них принимать не надо? – пошутила Вера.

Шутку поняли. Оценили. Развили, решив развлекаться только на «отлично». И никак иначе. Были заказаны самые изысканные рестораны – это называлось «изучением опыта предприятий общепита». Поездки в замки – «деловые переговоры с партнерами в исторических местах», шопинг на улице Фобур-Сан-Оноре официально именовался «экскурсией по старому Парижу». Долго не могли придумать, как обозвать поход в кабаре «Крези Хорс», пока, наконец, не догадались: «А давайте вообще «Крези» спрячем?»

– Простите? – Вера не сразу сообразила, что предлагалась простая арифметическая задачка: включить «Крези Хорс» в стоимость других услуг, не показывая, но помня. Один пишем – два в уме, так это называется. Правда, в уме пришлось держать еще «командировочные», которые надо было хитро запрятать в счет, а потом выдать наличными. Следуя раз и навсегда заведенной практике, в «Эсперанс – тур» искали выход, не пытаясь подвергать анализу требования клиента.

Что ж, обыкновенные люди, как сказал классик. И квартирный вопрос здесь ни при чем. Почему бы чуть-чуть не слукавить, чуть-чуть не надуть большого босса, если Париж так соблазнителен, а второй раз на такой «семинар», может, уже и не позовут.

Весомые аргументы народ подкрепил практикой. Устриц заказывали столько, будто завтра война. Коньяк стоимостью не менее четырехсот евро, шабли в количестве едва ли не пропорциональном количеству устриц. В общем, на уроке «общепита» отстающих не было. А когда дело дошло до шопинга, тут уж всем можно было по красному диплому выдать! «Побриониться» означало сделать набег на «Бриони», «помонтениться» – отметиться во всех бутиках на авеню Монтень. Всепобеждающее нашествие русских туристов для французских продавцов означало полную и безоговорочную капитуляцию: они расточали такие улыбки, льстили так умело (Вера переводила, внося иногда собственную коррекцию), что кредитные карты сами выпрыгивали из карманов.

Туристы радовались как дети. Грозные начальники у себя в кабинетах, здесь они были все в одном ранге: ее клиенты. И она отвечала за все, даже за этот мелкий, моросящий, непрекращающийся дождь, который утих только накануне отъезда «семинаристов».

– Надо же. Нам уезжать, и солнце выглянуло, – сожалели они.

– Да не переживайте вы! Еще раз приедете. Хотя погода в Париже – не главное, вы же поняли, – успокаивала Вера.

Она провожала их в аэропорту, взяв клятвенное обещание уговорить начальство на еще такой же выездной «семинар», где-нибудь в Италии или Швейцарии.

Сама Вера решила задержаться на несколько дней. Кое-что сделать по работе: сходить в гости к партнерам, посмотреть некоторые отели, подумать над новыми программами. Да просто передохнуть. Отдышаться после достаточно напряженных дней работы с корпоративщиками, потому что хотя они и были хорошими ребятами, но дергали по каждому поводу.

Была и другая тайная, чуть не главная цель: письмо. Оно по-прежнему волновало, вызывало мысли о возможных сценариях. Вдруг все закончилось хеппи-эндом? Мари-Анж ответила на любовь своего седого поклонника, осталась с ним, и живут они где-нибудь в любви и согласии. Или нет: французский Желтков застрелился. Повесился. Выбросился. Отравился. А она? «Ангелочек», отбивающий пальчиками дробь на загорелой, пока еще не тронутой артрозом коленке? Что с ней? Где? С кем?