Чтение онлайн

Нетрудно заметить, что Великобритания первой трети 20-х - середины 30-х гг. XIX в., если анализировать происходящие в стране конституционные и политические изменения в русле концепции Д. Норта и Дж. Уоллиса, относится к естественным государствам, находящимся в процессе перехода к социальным порядкам открытого доступа. Это вполне согласуется с утвердившимся в современной британской историографии концептом «долгого XVIII в.», когда произошел переход от ограниченной монархии поздних Стюартов к конституционной монархии современного типа. Именно в это период оформился набор институтов политического участия, характерных для современной конституционной системы, фиксированных на основе формализованного права. 153

Характерной особенностью обществ открытого доступа является то, что они базируются на формально и безлично организованных институтах. В объяснительной модели Д. Норта и Дж. Уоллиса под институтами понимаются структуры взаимодействия внутри социума, которые формализуют и ограничивают социальные отношения индивидов. Такого рода институты включают формальные правила (например, корпоративные нормы и парламентскую процедуру), писаное право (в том числе получившие формально-юридическое закрепление полномочия парламента и королевскую прерогативу), защищенную частную собственность, неформальные нормы поведения, а также разделяемые обществом представления о политическом консенсусе (процедура выборов в парламент) и средствах принуждения, обеспечивающие его достижение. 154

Объяснительная модель, предложенная Д. Нортом и Дж. Уоллисом, не только согласуется с представленными выше критическими концепциями, сформировавшимися в современной британской историографии, начиная с 80-х гг. прошлого века, но и позволяет, благодаря предельно широкому уровню исторического обобщения, более отчетливо представить основные направления этого критицизма. Прежде всего, точка зрения, в соответствии с которой после событий Славной революции 1688 г. в Англии установилась конституционная монархия, выглядит некоторым упрощением. Как было показано, такой взгляд был характерен для традиционной вигской историографии вплоть до середины прошлого века. 155 Однако не следует думать, что подобная точка зрения не имела своих наследников и в более позднее время. Весьма показательными в этом отношении являются работы У. Дойла и Г. Дикинсона. 156 По их мнению, после 1688 г. королю пришлось делегировать свои полномочия министрам, которых избирал парламент, следовательно, решения короля были подконтрольны им. Англия дистанцировалась от «абсолютистской» Европы и стала одним из немногих государств, где репрезентативные органы управляли страной. Теоретические обобщения, сделанные Д. Нортом и Дж. Уоллисом, а также наблюдения сторонников историографической концепции «долгого XVIII в.», описанные выше, заставляют относиться к таким утверждениям с известной осторожностью. Говорить о том, что на протяжении XVIII в. власть принадлежала королю-в-парламенте, означает игнорировать те прерогативные полномочия, какими обладала собственно корона. Важно не то, как часто собирается парламент (его регулярные созывы имели место уже в конце XIV в., что еще не делало его конституционным органом), а то, какую роль он избрал в общении с монархией. 157

Иными словами, ограничение прерогатив английской короны парламентским актом («Биллем о правах» 1689 г.) еще не означало одномоментного превращения Англии в конституционную монархию. Более того, учитывая специфический характер английского права, в котором статутное право всегда играло подчиненную роль, не случилось и немедленного воплощения фиксированных ограничений в политической практике. Для этого понадобилось «длинное XVIII столетие», – исторический период, в процессе изучения конституционной и политической истории которого возник целый комплекс историографических проблем, и хронология занимала среди них отнюдь не главное место. В рамках критического направления в британской историографии последних двух десятилетий прошлого века потребовалось новое объяснение не только характера тех ограничений, которым подверглась английская корона после 1688 г., но и комплекса факторов, обусловивших и сделавших возможным становление конституционных механизмов современного типа в ходе «долгого XVIII в.» и «конституционной революции» 1828-1832 гг.

Историографический критицизм последних тридцати лет сделал невозможной ситуацию, когда исследователи, подобно Т. Боклю и замечательному специалисту по истории английской конституции У. Стаббсу, искали бы в XIV в. тот парламент, который функционировал бы так же, как в современные им 1870-е гг. 158 Современные британские историки также не склонны преувеличивать роль парламента в политической системе страны в период «долгого XVIII столетия». Дж. Р. Элтон и К. Расселл критиковали Л. Б. Нэмира и Г. Баттерфилда за то, что они, отталкиваясь от триумфа парламента в XIX в., искали в XVI-XVIII вв. прогрессивные изменения, которые к этому привели. В результате действительная роль парламента в это время оказалась слабо исследованной. 159 Парламент мог призвать к ответу министров короны, но проблемы министров не касались короны. Монарх стоял выше закона (для английского права была характерна формула, в соответствии с которой «король не может быть не прав»), но подчинялся ему, поскольку его королевское право было составной частью общего права, фиксировавшего права подданных.

Аналогичным образом определенной переоценке в современной британской историографии подвергается не только роль монархии в политической системе страны на протяжении XVIII в. Пересматривается, и подчас весьма радикально, сам характер ограничений, которым была подвергнута власть английских монархов в этот период. Сегодня все большее количество британских исследователей склоняются к тому, что уже Тюдоры были самыми абсолютными монахами в том смысле, что церковная супрематия закреплялась именно за королем, а не за королем-в-парламенте. Ранние Стюарты были ограниченными монахами в рамках закона, но ограничение их власти носило прерогативный характер, т. е. в рамках полномочий, гарантированных им ординарной прерогативой, их власть оставалась абсолютной и не подвергалась сомнению . Их поздние наследники после 1688 г. были ограничены в своей власти не только прерогативой, но и парламентским актом, но в любом случае монархия Стюартов была ограниченной. Однако недопонимание природы и смысла этих различий приводило к неверной оценке самой природы английской монархии и той роли, которую играло английское право в системе этих ограничений. Это недопонимание, в свою очередь, зачастую было связано с тем, что историки придавали слову «абсолютный» тот негативный смысл, который с 20-х гг. XIX в. имеет термин «абсолютистский». 160

Уточнение терминологического словаря сделало возможным не только преодоление характерной для традиционной вигской историографии схемы эволюции английской политической системы после 1688 г., основанной на утверждении о якобы случившемся тогда переходе от абсолютной монархии к конституционной. Допущение о том, что на протяжении «долгого XVIII в.» постепенно менялся сам характер ограничений, которым была подвержена английская корона в этот период, когда фактически происходил переход от одной политической формы ограниченной монархии к другой, породило комплекс проблем, связанных с определением набора факторов, оказавших влияние на этот сложный процесс. Ключевое значение в этом отношении приобретает изучение английского права, в рамках которого фиксировались прерогативные полномочия английской короны и парламентские процедуры, определявшие сложный комплекс взаимоотношений между короной и парламентом. Также все большее внимание уделяется изучению процессуальных особенностей английского права, благодаря которым была обеспечена принципиальная возможность трансформации части привилегии политической элиты в формальные и безличные права, принадлежащие всем подданным английской короны. 161 Прежде всего, это касается отмены ряда политических ограничений для диссентеров и католиков в 1828-1829 гг. и расширению избирательного права в ходе парламентской реформы 1832 г., когда критическая масса политических изменений, институционализированных при помощи формализованного права, привела к «конституционной революции» 1828-1832 гг. При этом очевидно, что столь широкое и комплексное понимание проблем «конституционной революции», характерное для объяснительной модели Д. Норта и Дж. Уоллиса, потребует уточнения не только комплекса сюжетов, имеющих прямое отношение к рассматриваемому концепту, но и хронологических рамок события.

Концепция социальных порядков Д. Норта и Дж. Уоллиса стала впечатляющим, но не единственным итогом теоретического осмысления историографического критицизма в англоязычной историографии последних пятнадцати лет прошлого века. Еще одной объяснительной моделью, претендующей на осмысление процессов, имеющих место внутри различных политических группировок, а также во взаимоотношениях между ними, на уровне предельно широкого историко-социологического обобщения, стала теория конфликта элит Р. Лахманна. 162 В качестве объяснительной модели взаимодействия различных социальных групп в процессе трансформации политических институтов, теория конфликта элит исходит из предположения о возможности определения комплекса причинно-следственных связей, по которым акторы исторического процесса преобразуют социальную структуру, создавая дальнейшие стратегические возможности для изменения институтов власти и политического участия. Основная идея Р. Лахманна заключается в том, что «цепочки случайных изменений» начинаются с элит, а не классов или отдельных индивидов. Именно конфликт элит, по мнению Р. Лахманна, приводит в движение и задает направление институциональной трансформации системы политических связей и институтов, результатом чего является изменение формы государства. 163

Элиты Р. Лахманн определяет как группы лиц, обладающие политической властью, возможностью присваивать ресурсы не-элит и входящие в обособленный организационный аппарат. Элита сама по себе определяется характеристиками того организационного аппарата, в который она входит. Общество состоит из нескольких соперничающих элит, и суть этого соперничества заключается в стремлении каждой отдельной элиты к защите и расширению автономии и власти по сравнению с соперничающими элитами и производителями, которые являются объектами присвоения. Социальные и политические изменения производятся элитами, действующими для себя, путем использования политических институтов того организационного аппарата (государства), в который она входит. По мнению автора теории конфликта элит, общество редко управляется одиночными элитами, а в случае с «долгим XVIII в.» – практически никогда. Происходит это вследствие того, что трансформация общества на этапе перехода от традиции к современности всегда создает для различных политических групп возможность извлекать ресурсы не-элит таким образом, что другие элиты должны или вынуждены принимать существующее положение для того, чтобы сохранить собственный доступ к ресурсам. 164

Нетрудно заметить, что элиты в описании Р. Лахманна подобны общественным классам в том отношении, что для обеих социальных групп наличествует объект присвоения в лице производящего класса. На этом, однако, сходство заканчивается. В терминах теории К. Маркса главный интерес правящего класса – воспроизводство отношений господства-подчинения с производящим классом. Для элиты ситуация сложнее: ее интерес дополняется необходимостью противостоять вызову со стороны конкурирующих элит. Исходя из этого, способность каждой элиты преследовать свои интересы изначально обусловлена существующей структурой отношений между элитами и степенью их влияния на политические институты, тогда как производственные отношения здесь имеют подчиненное значение.

Р. Лахманн также определяет смысл, основные направления и результаты конфликта элит. По его мнению, конфликтом элит является конкретная историческая ситуация, когда отдельная элита совершенствует свою способность преследовать собственные интересы, частично или целиком подчиняя организационный аппарат конкурирующей элиты своему собственному. Поскольку элиты являются частью политической системы, их организационный аппарат зачастую облечен в форму политических и государственных институтов – институтов власти и политического участия. Конфликт элит при этом неизбежно облекается в форму институционального противостояния, под воздействием которого государство и другие элементы политической системы общества претерпевают определенные изменения (трансформации) в рамках перехода от традиции к современности. 165