Чтение онлайн

Теория конфликта элит Р. Лахманна, несомненно, явилась результатом критического осмысления материала, который был накоплен британской историографией в процессе изучения истории парламента и партийно-политической системы страны к началу нашего столетия. Как и в случае описанной выше проблематикой «конституционной революции» 1828-1832 гг., новый всплеск внимания к которой был инспирирован теоретическими обобщениями Д. Норта и Дж. Уоллиса, появление теории конфликта элит привело к более взвешенной оценке ряда аспектов в изучении истории английской партийно-политической системы на протяжении «долгого XVIII в.». Современные британские историки проявляют все большую осторожность в отношении датировки процесса зарождения политических партий. Сегодня уже мало кто из специалистов полагает, как это делали полвека назад И. Балмер-Томас, Г. Холмс и Дж. Бартон, что в период пребывания у власти последних Стюартов, Вильгельма Оранского и королевы Анны, тори и виги представляли реальное разделение интересов по основополагающим политическим и религиозным вопросам. 166 Уже к середине 70-х гг. прошлого века возобладал более осторожный взгляд, в соответствии с которым исключительный кризис периода Реставрации стал лишь толчком к структурированию новой политической элиты. 167 Вслед за профессором Вустерского колледжа (Огайо) Р. Уолкоттом, большинство британских историков, изучающих партийно-политическую систему страны в XVIII в., полагают, что парламент, а следовательно, и политическая элита в целом были разделены тогда не на партии в современном смысле слова, а на множество фракций – группировок, скреплявшихся родственными, профессиональными, должностными и прочими связями, а также отношениями патронажа. 168 Замечания Р. Уолкотта имеют, как представляется, принципиальное значение. Американский профессор обратил внимание на то обстоятельство, что наличие различных политических группировок в парламенте представляло существенную черту британской политической жизни, причем прочность социальных связей внутри подобных «групп интересов» зачастую была намного больше, нежели внутрипартийные связи. К концу прошлого – началу нынешнего столетия вполне оформился еще один взгляд на проблему, в соответствии с которым кардинальные сдвиги в процессе образования партий пришлись на время первой парламентской реформы 1832 г. Именно тогда началось реальное размежевание либералов и консерваторов, обыденным делом стала выработка идеологических платформ и организационных структур, захватившая период до середины XIX в. 169 В целом период с 1770-х по 1820-е гг. все чаще оценивается как время возрождения и усиливающейся консолидации вигов и тори, переживающих переход от фракций к партиям. 170

Исследование политической системы Великобритании первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в. в координатах, предложенных Р. Лахманном в его объяснительной модели внутриэлитного конфликта, предполагает самое пристальное внимание к политической эволюции английского парламента на протяжении «долгого XVIII в». Будучи важнейшим элементом политической системы страны, парламент представлял собой учреждение, где конфликты внутри элиты могли обсуждаться и получить разрешение в рамках текущей политической повестки. Поэтому вопросы, связанные с формированием и функционированием парламента, становлением и развитием парламентской процедуры, а также реформой политического представительства, составили отдельный и весьма насыщенный исследовательскими позициями сюжет в британской историографии.

Парламент и парламентские свободы были и остаются важнейшими составляющими уникальной английской политической культуры. С конца XV в., когда с легкой руки Дж. Фортескью утвердилось представление об особой роли парламента в английской политической системе, парламентские свободы стали едва ли не главным элементом английской политической мифологии. 171 В Англии эпохи Тюдоров и Стюартов представление о том, что парламент – явление специфически английское, было общим местом в политической теории и фразеологии. В XIX в. знатоки английского конституционного устройства Т. Бокль и У. Стаббс пытались показать, что английский парламент в последней трети XIX в. выполнял те же функции, что и четыре столетия назад. 172 В этом же направлении работали виднейшие представители вигской историографии. Отталкиваясь от триумфа парламента в XIX в., они искали в истории свидетельства прогрессивных изменений, предопределивших такой исход событий. 173 Если принять в качестве исходного такой метод исследования, при котором сначала исследуется настоящее, а затем анализируются события прошлого, исходя из предопределенного результата, то выводы окажутся близкими к тем, что получали У. Стаббс и вигские историографы. Куда сложнее обстоит дело при более критическом отношении к рассматриваемой проблеме, оформившемся в современной британской историографии на протяжении последних сорока лет.

Большинство отечественных специалистов по истории британского парламентаризма и сегодня исходят из того, что английский парламент уже в конце XVII в. превратился в постоянно действующий и независимый орган законодательной власти с определенным кругом полномочий. 174 Их британские коллеги более осторожны, указывая, что в первой трети XVIII в. парламент скорее обрел лишь собственные прерогативные полномочия. Наличие последних, в свою очередь, вовсе не означает механического превращения парламента в законодательный орган в современном смысле слова. По мнению Д. Фишера, для этого потребовался век постепенных конституционных изменений, завершившийся «конституционной революцией» конца первой трети XIX в. 175

Если парламентская история и история партийно-политической системы являются традиционными объектами изучения в британской историографии, в отношении которых теоретическая концепция Р. Лахманна оказывается весьма полезной с точки зрения расширения исследовательского контекста, то этого нельзя сказать о работах, посвященных истории двора в эпоху «великолепных Георгов». В конце 70-х гг. прошлого века Х. Смит, изучая природу монархической власти в георгианскую эпоху, обратила внимание на трансформацию представлений о сакральности королевской власти, столь характерных для общества «старого порядка», и отметила постепенное сокращение политических функций двора. По ее мнению, к последней трети XVIII в. двор утратил политическую функцию, сохранив, однако, важную социальную роль в жизни элиты. 176

С этого времени характерной чертой британской историографии стало постепенное ослабление внимания к роли двора в политическом процессе. 177 Очевидно, что после 1688 г., когда в качестве элемента политической системы к двору добавился ежегодно собираемый парламент, внимание историков переключилось на события, происходящие в Вестминстере. С этого момента именно парламент воспринимается как главный центр политической жизни, а историки описывают по преимуществу партии и выборы, с которыми связывалось зарождение современной политики. Двор стали обходить вниманием, и совершенно напрасно, поскольку в рамках королевской прерогативы английских монархов двор – это своего рода сортировочный пункт, где политическая нация (т. е. те, кто осуществлял центральное или местное управление) получала королевские милости. Управление этой нацией оставалось основной функцией двора на протяжении всего «долгого XVIII в.». В условиях, когда парламент, не будучи связан с репрезентативными механизмами современного типа, по сути назначал себя сам, формирование парламентского корпуса представлялось одной из важнейших функций двора. В этом отношении парламент – лестницу к власти не стоит путать с парламентом – вместилищем власти. 178

Таким образом, к началу нашего столетия в британской историографии конституционного устройства и партийно-политической системы страны первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в. сложилась весьма интересная и противоречивая ситуация. Основная историографическая интенция по отношению как к заявленному периоду, так и более широкому временному отрезку, включающему в себя комплекс событий между Славной революцией 1688 г. и первой парламентской реформой 1832 г., выразилась в осторожной, но вполне последовательной «терапевтической» критике, своего рода «консервативном ревизионизме» ключевых концепций традиционной вигской историографии, сложившихся к середине прошлого столетия. Современные британские исследователи все больше склоняются к тому, что базовый тезис вигской историографии, в соответствии с которым после событий Славной революции 1688 г. в стране возникла конституционная монархия, нуждается если не в полном пересмотре, то в существенном уточнении.

Указанная ревизия традиционных историографических установок происходила достаточно постепенно и сразу по нескольким направлениям. Если говорить о конституционной истории исследуемого периода, то уже в середине 60-х – конце 70-х гг. прошлого века, благодаря работам Дж. Беста и Р. Хоула, появляется характерная для современной британской историографии концепция «конституционной революции» 1828-1832 гг. Ее авторы и последователи исходят из того, что только после парламентской реформы 1832 г. Великобритания стала «полудемократическим либеральным государством» с конституционным устройством современного типа. Результатом эволюции этого взгляда стала историографическая позиция Дж. Кларка и Дж. Блэка, оформившаяся в середине 80-х – начале 90-х гг. прошлого века. В соответствии с этой позицией в период между 1688 и 1832 гг. Англия продолжала оставаться страной «старого порядка». В обиход историков вошел термин «долгий XVIII в.», а решающий этап в становлении конституционной монархии стал все чаще увязываться не только (а подчас и не столько) с событиями 1832 г., но с религиозными реформами либеральных тори в 1828-1829 гг.

Еще одним направлением ревизии традиционных установок вигской историографии, характерных для рассматриваемого периода, стала история партийно-политической системы Великобритании первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в. С конца 70-х гг. прошлого века, после аргументированных работ Р. Уолкотта в британской историографии преобладает весьма сдержанный взгляд на проблему и убежденность в том, что Славная революция 1688 г. привела не к образованию партий, но лишь дала толчок к структурированию новой политической элиты в форме парламентских фракций. Работы Р. Блейка, Р. Стюарта, Б. Колмана конца 70-х – начала 90-х гг. прошлого века и ряд провокативных статей И. Ньюболда, появившихся до начала двухтысячных гг., склонили общее мнение большинства британских историков к тому, что на протяжении 1770-х - конца 1820-хх гг. происходил постепенный переход от фракций к партиям, а решающим фактором, завершающим этот сложный процесс, стала парламентская реформа 1832 г.

Наконец, в последнее десятилетие XX – первое десятилетие нынешнего столетия в британской историографии конституционной истории и истории партийно-политической системы страны первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в. сложилось еще одно критическое направление. На сей раз очередной ревизии подверглись традиционные вигские представления о рели и месте парламента в политической системе страны на протяжении «долгого XVIII в.». Еще со времен Л. Нэмира концепция все возрастающей роли парламента в управлении страной стала оцениваться с осторожностью, теперь же, благодаря новаторским работам Д. Фишера, принято считать, что в XVIII в. парламент приобрел лишь ряд собственных прерогативных полномочий, тогда как окончательное превращение его в законодательный орган власти, да и то с некоторыми принципиальными оговорками, предопределенными прецедентным характером английского права, произошло лишь в ходе «конституционной революции». Соответственно, в исследованиях Х. Смит подверглись корректировке некоторые представления о роли двора в этот период, и было показано, что в свете последних историографических достижений положение о полной утрате двором политических функций к началу XIX в. кажутся неоправданным преувеличением.

Нетрудно заметить, что описанный историографический ревизионизм, зародившись в 60-е гг. прошлого столетия, не только затронул все основные линии исследования конституционной и политической истории Великобритании первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в., но и поразительным образом совпал по времени с появлением объяснительных концептов и историко-теоретических обобщений, связанных с теорией модернизации. В свою очередь, критика модернизационных теорий, развернувшаяся в 70-80-е гг. прошлого века, хронологически совпадая с расцветом «консервативного ревизионизма», привела к тому, что британские философы истории, вслед за М. Оукшоттом, обратили самое серьезное внимание на роль традиции в модернизирующихся обществах, которая оказалась куда более сложной и противоречивой, чем полагали ранее. Не случайно поэтому, что именно в британской историографии, для которой в принципе характерна убежденность в том, что исторические обобщения возможны лишь на уровне самой высокой абстракции, появилась рациональная теория традиции. Последняя исходит из допущения, что традиция в обществе, какие бы изменения оно не переживало, обязательно наследуется и сохраняется, а само общество не столько модернизируется, сколько переживает процесс трансформации. Возникшие на рубеже веков объяснительные модели социальных порядков Д. Норта и Дж. Уоллиса, а также теория конфликта элит Р. Лахманна, позволили во многом по-новому взглянуть не только на проблему характера и направленности тех конституционных и политических изменений, которые переживала Великобритания первой трети 20-х – середины 30-х гг. XIX в., но и определить комплекс факторов, оказывающих влияние на эти изменения. Среди них совершенно особое место занимает английское право, без понимания характерных особенностей которого многие аспекты конституционной эволюции страны, и политической теории, претендующей на объяснение такой эволюции, просто не смогут найти адекватного отражения.