Чтение онлайн

– Как сказать!
– возразил капитан Кочемазов.
– У каждого своя роль в бою. И от того, кто первый обнаружит противника, зависит многое. Ведь и каратели тоже могли первыми обнаружить нас.

– Все могло быть, - ответил я, чувствуя себя неловко, так как главное сделали Гриша с Леней...

Место для ночлега нашего отряда комиссар Канавец выбрал подходящее, словно по заказу. Вообще, следуя примеру Руднева, Федор Ермолаевич, хоть и не был кадровым военным, старался вникать во все, что составляло в целом боевую обстановку. Не зря же он проходил еще в тридцатые годы действительную службу в 7-й Краснознаменной кавалерийской дивизии, которая, кстати сказать, частенько тогда проводила учения в районе наших Митченок. Даже буденновский шлем Канавца сохранился с тех времен... Значит, учили тогда основательно.

Хутор Окоп был не велик - всего два десятка хат, обращенных задворками к лесу. И стоял хутор в стороне, почти в двух километрах от шоссе Глухов - Путивль.

Жители встретили нас как самых дорогих друзей. Ведь целый день здесь слышали доносившийся из Веселого грохот боя и без слов понимали, кто мы такие, в чем нуждаемся. Хозяйки растопили печи и принялись готовить ужин. Мужчины заводили лошадей во двор, задавали им корм.

Мы с начальником штаба сразу выставили охранение: отряд все еще оставался в зоне действия войск генерала Блаумана, в каких-нибудь шести километрах от села Веселое.

Затем решили допросить пленного офицера. Следуя рудневским правилам, мы старались воздействовать на сознание пленных: ведь некоторые, пусть тогда еще не многие из них, могли не поддаться отраве нацистской пропаганды. Внешностью этот мадьяр смахивал на цыгана: волосы - черные с синим отливом, лицо - смуглое.

Промучились мы с ним часа полтора, так как никто из нас не знал венгерского языка. Мы только и поняли из офицерского удостоверения, что он лейтенант венгерской армии и какой-то комендант.

– Да ну его!..
– махнул рукой Кочемазов.
– Где мы тут переводчика возьмем? Вот найдем своих, и в штабе соединения его допросят.
– И добавил: - В общем, лейтенант, отведи его в караульное помещение!

Оно находилось через два дома. В одной комнате этого помещения ночевала хозяйка-солдатка, муж ее сейчас был где-то на фронте. В другой комнате, поменьше, грелись караульные. Там все время горела керосиновая лампа.

Войдя в эту комнату, лейтенант устало сел на край лавки. Он не был похож на тех пленных фашистов, которые пьяными голосами орали, что Москва взята фюрером, а потом, вымаливая себе жизнь, падали на колени.

Отдав вполголоса необходимые распоряжения, решил все же поговорить с этим пленным еще. Правда, задавать вопросы было не так-то просто: я был не очень силен в немецком языке. Одно дело - читать книжку на немецком или хотя бы приказ, захваченный у врага, и совсем другое дело - строить самому целые фразы.

"Надо хоть обыскать пленного как следует. Ведь я не видал, как его обыскивали разведчики. Да и брали-то его в темноте, в спешке!.." - подумал я.

Шагнув к нему, попросил снять шубу, потом френч. В одном кармане оказался складной нож-финка.

Находка моя как будто не смутила пленного лейтенанта. Может быть, он еще не думал о побеге или отлично владел собой. Но таким ножом пленный мог бы одним ударом убить конвоира и уйти, как это пытался сделать обер-полицай, взятый ковпаковцами в плен, незадолго до моего прихода в отряд.

Еще у пленного оказалась записная книжка. Первые ее листки уже были густо исписаны прямым почерком, по-немецки. Полистав ее возле лампы, я сразу понял: дневник!.. Оказалось он (как многие его соотечественники, со времен Австро-Венгрии) знал немецкий не хуже венгерского.

Дневник начинался с нового 1942 года. Записи лейтенант вел лаконичные, без особых раздумий, но и без торжества по поводу гитлеровской агрессии. Списков каких-либо лиц, подозреваемых в "нелояльности" к фашизму, здесь тоже не было. Просто писал он о том, что видел и слышал, Так, например, в середине февраля он записал следующее: в Нежине их дивизия получила новую задачу - уничтожить крупную партизанскую "банду" в районе Кролевец - Глухов, а 46-й полк должен выехать в Кролевец и начать разведку.

Через пару дней лейтенант уже начал жаловаться самому себе: партизан здесь много, но они неуловимы. Им помогает все население!..

Особенно мне запомнилась дневниковая запись за 23 февраля, так как именно к этой дате - двадцать четвертой годовщине Красной Армии был приурочен наш партизанский парад в Дубовичах. В этот день лейтенант записал, что их разведка обнаружила "крупную банду" - более тысячи человек, имеющую пулеметы и даже артиллерию, и что партизаны проводили военный парад. А командует ими генерал Красной Армии.

Итак, слухи о генеральском звании Ковпака, явно опередившие действительность, устойчиво повторялись в стане врага. И это само по себе уже было высокой оценкой наших действий. Но наиболее любопытной мне показалась последняя запись пленного, от 28 февраля, сделанная в Шалыгино, где находился во время боя генерал Блауман. Лейтенант писал, что карателям наконец-то удалось плотно окружить "красную банду Колпака" в селе Веселое. Генерал Блауман приказал уничтожить партизан. Бой начался в 9.00. После артподготовки полки атаковали село с юго-запада и юга. С севера и северо-востока наступал 46-й полк. Сначала по мнению лейтенанта, все "шло хорошо". Но после обеда партизаны высадили в их тылу "воздушный десант", который внезапно атаковал и разгромил карателей. А сами партизаны ушли. Автору дневника приказано было выехать со взводом в Веселое и выяснить обстановку. "Что будет со мной? Не знаю!.." - вздыхал он в последней строке.

Так два взвода конотопских партизан превратились уже в "воздушный десант". За чтением этого дневника, отражавшего представления противника о ковпаковцах, я просидел до рассвета.

Когда утром я рассказал о прочитанном Кочемазову и Канавцу, командир тут же заключил:

– Значит, мы им крепко всыпали!.. После такого разгрома у них надолго отпадет охота гоняться за партизанами.

– Но почему этот лейтенант поехал со своим взводом в Веселое не прямо, а через Холопково?
– удивился Канавец.

– Наверное, побоялся "десанта", - ответил я.

При этом все рассмеялись.

– Между тем, - продолжал я, - этот пленный лейтенант не похож на фанатика. Он даже сказал мне, что Гитлер проиграет войну. Но когда я спросил у пленного, готов ли он перейти на нашу сторону и сражаться за правое дело, он ответил: "Их вайс нихт", я не знаю.

– Значит, он чем-то связан, - заметил Кочемазов.

– Время покажет... Руднев сумеет раскрыть ему глаза, - сказал Канавец.
– Наш комиссар мастер убеждать!..