Чтение онлайн

Две сотни пешцев и всю конницу тиверский князь вывел из селения в тополёвый лес через задние ворота. Сотню воинов с луками Звонимир расставил на палисаде, ещё полторы сотни во главе с воеводой Мунко должны были заманить уличей ближе к стенам.

Когда на опушке дальнего леса показались стяги Изяслава, Звонимир, по обычаю, метнул в их сторону сулицу. Свершив испокон веков устоявшийся обряд, он покинул селение, чтобы присоединиться к коннице. Забравшись на высокий тополь, с которого открывался вид на всё поле боя, он выжидал.

Из всей рати уличей более-менее достойно выглядел лишь центр. Ровный квадрат закованных в железо кметов наступал, ощетинившись рогатинами. Вокруг них же колыхалась нестройная толпа ополченцев, кое-как собравшаяся в неровные ряды.

Кметы Мунко вышли из-за ворот, сразу же сомкнув стену щитов. Остановившись в половине полёта стрелы от палисада, они ждали. Моросил дождь, от земли поднимался пар, но в целом обзору он не мешал.

Воеводы Изяслава выкрикнули приказ, кметы улицкого князя остановились почти в полуверсте от Мунко. Ополченцы вышли вперёд, сомкнули строй. Изяслав метнул сулицу, она плюхнулась в грязь перед улицкими рядами.

Ополченцы подняли вверх короткие луки. В небо ударило несколько сотен стрел.

Тиверцы низко пригнулись за щитами. Стрелы ударяли по шеломам, прибивали плащи к земле, втыкались в куртки, но пока не наносили особого ущерба - упало всего несколько человек, причём все, кроме одного, поднялись обратно.

Мунко ждал. Тетивы тиверских лучников дрожали от напряжения, но приказа стрелять всё ещё не было. Звонимир почувствовал гордость за своих воинов: такого чёткого повиновения приказам вряд ли может ждать даже Буривой. У него другой способ - ударить конницей, сметая вражеские ряды, самому мчаться в первых рядах, сея смерть своей чудовищной секирой, внушая ужас одним своим именем, знаменитым по всему славянскому миру. Пока что Буривою везло, но Звонимир не любил полагаться на удачу. Да, ему, как и любому знатному воину, нравилось врываться во вражеский строй, ища достойных противников, вдохновлять кметей своим примером, лично обращать в бегство вражьи полки - но едва ли не большее удовольствие доставляло ему глядеть на отчаяние врага, когда, несмотря на численное превосходство и храбрость его воинов, удача отворачивается от него.

Тем временем ополченцы Изяслава и кмети Мунко почти сошлись. Уличи пустили ещё несколько залпов, более удачных, чем первый - несколько тиверцев упали замертво. Но всё же стена по-прежнему стояла нерушимо.

Между передними рядами не больше пятидесяти шагов...

Сорока...

Тридцати...

– Сейчас!
– чуть было не выкрикнул Звонимир. Его, конечно, не услышат, но...

Ополченцы срываются в бег, несутся со всех ног, как пришпоренные, копья наготове, блестят цепы...

И тиверцы выпрямляются во весь рост, в задних рядах вспыхивают искорки - блестят на выглянувшем солнце жала сулиц.

Сотня смертоносных дротиков косит уличей на бегу. Промахнуться с такого расстояния невозможно. Из первого ряда до стены щитов не добегает почти никто. Возникает суматоха, уличи сбивают друг друга с ног, падают в грязь, задние ряды метают сулицы во второй раз.

Завязывается бой, копья против рогатин, цепы против окованых железом щитов. Каждый кмет Мунко стоит, наверное, троих-пятерых уличей, но их слишком много, они облепляют строй тиверцев, как саранча.

Распахиваются ворота. Звучит рог: Мунко начинает отступать, медленно, с каждым шагом назад тиверцы наносят очередной удар. Грязь под ногами сражающихся уже стала бурой от пролившейся крови.

Изяслав выдвигается вперёд. Ополченцы стоят, даже довольно неплохо держатся, но, кажется, князь уличей не хочет, чтобы первым во вражий лагерь ворвалось сиволапое мужичьё. Звонимир чувствует, что улыбается наивности Дубравкиного мужа.

А Мунковы кметы останавливаются в каких-то десяти шагах от ворот. Снова завязывается ожесточённый бой, раз за разом бросаются уличи на червлёные щиты, раз за разом рогатины и мечи собирают кровавую дань, но видно, что тиверцы начинают уставать: всё чаще и чаще раненые воины отходят назад, меняясь с товарищами из задних рядов, на флангах строй начинает потихоньку изгибаться, почти вплотную подходя к стене.

Сулицы ударяют в третий раз. Ополченцы бросаются врассыпную. Что-то кричит Изяслав, видать, призывает их вернуться по местам.

Изяславова дружина оказывается на расстоянии полёта стрелы от палисада - и пальцы тиверцы наконец спускают сотни тетив.

Первый же залп сносит добрых два десятка улицких дружинников, но они продолжают идти вперёд. Воодушевляются и ополченцы, уже смелее надвигаясь на уставших воинов Мунко. Те начинают отходить за ворота.

– Пора, - сказал Звонимир. Промедлим хотя бы мгновение - придётся выбивать их из захваченного лагеря.

Ворота захлопнулись перед самыми носами уличей. Те принялись рубить их топорами, но с надвратных башен на их головы обрушились потоки кипятка: чего-чего, а дождевой воды было вдосталь.

Ополченцы лезли на вал, стрелы били им прямо в лицо, на головы тиверцы переворачивали всё новые и новые бочки с кипятком. Крики ужасной боли, заполнившие воздух, казалось, разжалобили бы саму Морану, но воины Звонимира были непреклонны.

Это - битва. То, ради чего они жили с самого детства. За княжьей волей - идти до смертного порога и дальше, коли будет приказ. Враг есть враг, даже если когда-то был союзником и другом, пощада - только бессмысленное слово.

Изяславовы дружинники метали сулицы и топоры, чтобы скинуть со стен лучников. Кто-то поджёг стрелы, и крыша одной из башенок занялась. Кипящая вода кончилась, ополченцы одолели вал, и по всей длине палисада завязалась жаркая схватка. Уличи воспрянули было духом...

... Но в левый фланг им, уже весьма уставшим, ударила Звонимирова засадная рать, сто пятьдесят свежих, рвущихся в бой пешцов, закованных в доспехи, вооружённых ещё не зазубрившимся оружием...

И уличи сломались. Напрасно надрывали глотки десятники и сотники, призывая ополченцев вернуться в строй, грозя смертной карой и бесчестьем трусам; они видели лишь смерть на остриях рогатин и мечей, во взгляде холодных глаз своих врагов, они казались им, уже порядком измотанным, чертями, возникшими из-под земли.

Изяслав велел отступать и своим дружинникам. Ощетинившись рогатинами, они отходили без лишней паники, слаженно отражая атаки тиверцев, огрызаясь в ответ стрелами и мечами. Весы снова уравновесились.

– Вперёд, тиверцы! Смерть предателям! Смерть уличам! - крикнул Звонимир, пуская коня в галоп. Конники тиверцев ударили с правого фланга; разъярённые, на горячих конях, мчались они по полю боя сквозь ряды бегущих уличей, просто-напросто сшибая их конскими телами, втаптывая в грязь коваными копытами. Прорвавшись за считанные минуты к центру, они, опустив копья, врезались в ряды Изяславовых кметей смертоносной "свиньёй".

– Смерть уличам! Смерть Изяславу!
– кричал Звонимир, рубя направо и налево добрым франкским мечом.

– Смерть уличам!
– отвечали ему давившие с другой стороны кмети засадного полка.

Отворились ворота - Мунков полк, отдохнув, снова ударил по уличам. Изяслав оказался в окружении.

Бой кипел ещё, пожалуй, с полчаса. Звонимир убил пятерых, пока под ним не споткнулся конь; ещё троих сразил, кажется, лично Мунко.

Изяслав бился храбро, как и тогда, когда они вместе сражались против хазар. Когда у него из рук выбили щит, он схватил в левую руку ещё один меч и крутил двумя мечами смертоносную мельницу, убивая и калеча всех, кто приближался к нему хотя бы на шаг. Тиверский князь хотел бы сразиться с ним лично, поглядеть в глаза тому, с кем когда-то вместе стоял на стенах Турска, но этому не дано было осуществиться: когда муж Дубравки на миг остановился, устало отдуваясь, из задних рядов в него бросили сулицу. Достаточно близко, чтобы она пробила кольчугу.