Чтение онлайн

Интересно. А я уже очень, очень давно не встречал никого интересного.

Больше всего она напоминала мне мать. Женщину, от которой отвернулся весь мир. Искал ли кто-нибудь Катарину? Хватился ли бы ее кто-то, если бы она исчезла?

Эти мысли крутились у меня в голове, пока Павел возвращался к столу. Тяжело опустившись на стул, он сел на своё место. Я вопросительно приподнял бровь, отмечая, сколько времени его не было.

Лицо у него раскраснелось.

— Прошу прощения, что заставил ждать. У пациентки возникли проблемы со сном. Ей потребовалось... помочь устроиться. — Он усмехнулся, его глазки-бусинки забегали. Все лицо стало розовым, как ветчина, которую мы только что съели.

Во мне разлилось темное предчувствие.

— Какая пациентка? — Пальцы сжались на ноже рядом с тарелкой. Я уже представлял, как вонзаю лезвие в мясистую шею. Белая скатерть так красиво окрасилась бы брызгами артериальной крови.

— Никто из тех, кого ты знаешь, — заверил он. — Ты ведь пока знаком только с Катариной, верно? Она особый случай. Трогать запрещено. Любимица директора.

Я прищурился, гадая, что, черт возьми, это значит.

Павел вздохнул и откинулся на спинку стула, на губах заиграла улыбка. Что, блядь, он делал те двадцать минут, что отсутствовал?

Убей ублюдка. Пусти ему кровь. Можно отрезать ему яйца и скормить их ему же перед смертью... своего рода альтернативная терапия, чтобы он подавился.

Но тогда отец Варгас никогда не назначит свой визит, и мне не покинуть это место. Работа — прежде всего. Всегда.

— Она особый случай, — повторил он. — Честно говоря, ее могли бы выпустить давным-давно, если бы не инцидент с ее подругой.

Немного подумав, я рискнул:

— Мирой?

Павел моргнул.

— Она рассказала тебе о Мире? Значит, ей нужно скорректировать дозировку лекарств. Она не должна помнить ничего из того, что произошло.

— А что случилось?

— О, ничего нового. Мира была уличной девчонкой, очередной жалкой болгарской крысой, с которой Катарина здесь подружилась. Она была беременна, в шестнадцать лет, не меньше. Просто уличный мусор. Оказалась здесь, а не на улице — редкая удача для такой девки.

Я слушал его, позволяя гневу клубиться вокруг меня, словно дыму, наслаждаясь им. Сейчас действовать нельзя. Я приму меры позже. Этот человек не покинет «Святую Обитель» живым, решил я.

— И?

— И не оценила оказанной милости, — Павел коснулся щеки, наверняка бессознательно. Там виднелся тонкий шрам. Значит, Мира всё-таки смогла его достать. Хорошо.

— Она находилась в одиночной палате, когда начались роды. Роды были тяжелыми; и она, и ребенок скончались.

Я смотрел в глаза Павлу в тот самый момент, когда прозвучала ложь. Лгун из него был никудышный. Взгляд скользнул в сторону, застыв где-то вдалеке.

— Катарина тяжело это перенесла. Обвинила персонал и здешних врачей. Не понимала, что иногда случаются несчастные случаи.

— Конечно. У вас, похоже, непропорционально высокое число беременных пациенток. — Трудно было игнорировать количество молодых женщин, некоторые из которых были едва ли не девочками, но явно находились в положении.

Павел пожал плечами.

— Многие падшие женщины приходят в Церковь за помощью, когда им больше некуда идти.

Я кивнул.

— Но это не Церковь. Это частное предприятие, не так ли?

Добродушное выражение лица Павла стерлось, когда до него дошел смысл моих слов, но я натянул улыбку, стараясь выглядеть как можно более безобидно.

Отчасти это сработало, но я всё равно заставил его понервничать.

— И всё же для местного сообщества должно быть большим утешением иметь место, куда люди могут обратиться в трудные времена, — добавил я, чтобы сгладить углы.

Он энергично закивал.

— Именно! Мы ведь не поощряем внебрачные связи. Мы просто помогаем разгребать последствия.

Разгребать последствия. В этой формулировке крылось нечто совершенно отвратительное.

Я кивнул.

— Да благословит вас Бог, отец, и всех в «Святой Обители». Пусть вы пожнете все последствия своих усердных трудов.

Я стоял на осыпающемся балконе возле столовой и курил. Павел снова исчез, а Бенедикт, вероятно, всё еще восседал на толчке. Ночь выдалась морозной. Снег укрывал деревья и землю. Вскоре должна наступить весна, но так близко к горам никогда не знаешь наверняка, когда она придет. Турин — величественный город. Погода здесь разительно отличалась от неаполитанской, где прошло мое детство.

Размышления о беременных пациентках вытащили на поверхность мысли о матери. Тема, на которой я редко позволял себе зацикливаться. Но здесь, в «Святой Обители», она била по больному.

Погружение матери в безумие началось с устройства на сталелитейный завод в городке под Неаполем. Какое-то время всё шло хорошо. Она всегда была религиозной, благочестивой и богобоязненной. Молилась каждый день, никогда не пропускала службу, и всякий раз, ловя на себе ее взгляд, я на яркое, сияющее мгновение верил, что, может быть, тоже смогу стать хорошим.

А потом случилась беременность. Отца давно не было в живых — погиб на службе за границей. Мать ни с кем не встречалась; это было попросту невозможно. Дом, работа, забота обо мне. В этом заключалась вся ее жизнь, и ни единой жалобы. Затем беременность. Окружающие стали смотреть на нее иначе, а заодно и на меня. Больше не сын героя войны — сын шлюхи. От нее отворачивались в церкви и игнорировали на улице. Молча, все как один, местные жители вычеркнули ее из своей жизни. Вскоре у нее остался только я.

Сколько бы я ни спрашивал, имя отца оставалось тайной. Твердила лишь, что это ее позор и она понесет его в одиночку. Как бы то ни было, давление ударило и по мне. Начались драки, пришло умение быстро наносить урон, чтобы сравнять счет. Школа сменилась прогулами ради того, чтобы избежать стычек, а потом случился арест.

Постепенно моя жизнь покатилась под откос.

Владелец сталелитейного завода, этот гнилой уебок Фабио, упек ее в психиатрическую лечебницу после якобы попытки самоубийства на рабочем месте... По крайней мере, так он рассказывал. Я в это не верил. Не верил в тринадцать лет, когда всё случилось и меня в одночасье сослали жить к тетке, не верю и сейчас, спустя десятилетия после ее смерти.

Из больницы прислали ее дневник и письмо с известием: мать и мой нерожденный брат или сестра умерли при родах. Я поклялся себе, что однажды найду всех виновных и отправлю их в ад. Только это и помогло пережить первые годы после ее смерти.

Словно кто-то вырубил рубильник во всем мире, и с тех пор я жил во тьме. Десятилетиями существовал без единого луча света, без человека, которому было бы дело, жив я или мертв. До того момента я и не подозревал, что одиночество может ощущаться как клеймо на лбу, отрезающее тебя от остального мира. В те времена жизнь казалась ненужным бременем. Жестоким наказанием.