Чтение онлайн

Митрофаний молчал. Прочие монахи смотрели на него, ждали. Внезапно госпоже Лисицыной сделалось не по себе: она одна была здесь в мирском наряде, единственным светлым пятном среди черных ряс. Словно какая синица или канарейка, по ошибке залетевшая в стаю воронов.

Нет, сказала себе Полина Андреевна, я той же породы. И не вороны они вовсе, они о важном говорят, обо всем человечестве пекутся.

Так что скажет настоятелю Митрофаний?

– Католичество допускает еще и чистилище, потому что людей совсем хороших и совсем плохих мало, - медленно проговорил епископ.
– Чистилище, конечно, нужно понимать в смысле духовном - как место очищения от налипшей грязи. Наша же православная вера чистилища не признаёт. Я долго думал, отчего такая непреклонность, и надумал. Не от строгости это, а от еще большего милосердия. Ведь вовсе черных, неотмываемых грешников не бывает, во всяком, даже самом закоренелом злодее живой огонек теплится. И наш православный ад, в отличие от католического, ни у кого, даже у Иуды, надежды не отнимает. Думается мне, что адские муки у нас не навечно задуманы. Православный ад то же чистилище и есть, потому что всякой грешной душе там свой срок отведен. Не может быть, чтобы Господь в Своем милосердии душу вечно, без прощения карал. Зачем тогда и муки, если не в очищение?

Ново-араратские отцы переглянулись, ничего на это суждение не сказали, а Полина Андреевна покачала головой. Ей было известно, что, говоря о религии, владыка частенько высказывает мысли, которые могут быть сочтены вольнодумными и даже еретическими. Меж своими ладно, нестрашно. Но перед этими начетниками? Ведь донесут, накляузничают.

А Митрофаний свою нотацию не закончил.

– И еще попеняю вашему высокопреподобию. Слышал я, что очень уж вы угождаете земным властителям, когда они вас навещают. Рассказывали мне, что в прошлый год, когда к вам великих княжон на богомолье привозили, вы будто бы к каждой святыне ковровую дорожку уложили и хор ваш перед приезжими целый концерт затеял. Это перед девочками-то малолетними! А зачем вы к генерал-губернатору самолично ездили синеозерскую дачу святить и даже чудотворную икону с собой возили?

– Ради богоугодного дела!
– горячо воскликнул Виталий.
– Ведь телом-то на земле живем и по земле ступаем! За то, что я их императорским высочествам угодил, монастырю от дворцового ведомства в Петербурге участок под церковь подворскую пожалован. А генерал-губернатор в благодарность колокол бронзовый пятисотпудовый прислал. Это ж не мне, многогрешному Виталию, это церкви надобно!

– Ох, боюсь я, что нашей церкви за лобызание с земной властью придется дорогую цену заплатить, - вздохнул епископ.
– И, возможно, в не столь отдаленном времени... Ну да ладно, - неожиданно улыбнулся он после короткой паузы.
– Только приехал и сразу браниться - тоже не очень по-доброму выходит. Хотел бы я, отец Виталий, знаменитый ваш остров осмотреть. Давно мечтаю.

Архимандрит почтительно наклонил голову.

– Я уж и то удивлялся, чем прогневал ваше преосвященство, отчего Арарат никогда посещением не удостоите. Если б заранее известить изволили, и встречу бы достойную приготовил. А так что же - не взыщите.

– Это ничего, я парадности не любитель, - благодушно сказал архиерей, сделав вид, что не заметил в словах настоятеля скрытого упрека.
– Хочу увидеть всё, как бывает в обыденности. Вот прямо сейчас и начну.

– А оттрапезничать?
– встревожился отец келарь.
– Рыбки нашей синеозерской, пирогов, солений, меда-пряничков?

– Благодарствуйте, доктора не велят.
– Митрофаний постучал себя по левой половине груди и поднялся.
– Отвары пью, кашицы скучные вкушаю, тем и сыт.

– Что ж, готов сопровождать куда велите, - поднялся и Виталий, а за ним остальные.
– Карета запряжена.

Владыка ласково молвил:

– Мне ведомо, сколько у вашего высокопреподобия забот. Не тратьте время на пустое чинопочитание, мне это не лестно, да и вам не в удовольствие.

– Так я отряжу с вашим преосвященством отца Силуана или отца Триадия. Нельзя ж вовсе без провожатого.

– Не нужно и их. Я ведь к вам не с инспекцией, как вы, должно быть, подумали. Давно желал и даже мечтал побывать у вас попросту, как обычный паломник. Бесхитростно, безо всяких начальственных видов.

Голос у владыки и в самом деле был бесхитростный, но Виталий насупился еще пуще - не поверил в Митрофаниеву искренность. Верно, решил, что епископ хочет осмотреть монастырские владения без подсказчиков и соглядатаев. И правильно решил.

Только теперь преосвященный глянул на Полину Андреевну.

– Вот госпожа... Лисицына со мной поедет, давняя моя знакомица. Не откажите, Полина Андреевна, составить компанию старику.
– И как поглядит в упор из-под густых бровей - Лисицына сразу с места вскочила.
– Поговорим о прежних днях, расскажете о своем житье-бытье, сравним наши впечатления от святой обители.

Нехорошим это было сказано тоном - во всяком случае, так помнилось Полине Андреевне.

– Хорошо, отче, - пролепетала она, опустив глаза. Настоятель уставился на нее с тяжелым подозрением во взоре. Недобро усмехнувшись, поинтересовался:

– Что крокодил, матушка, боле не мучает? Лисицына смолчала, только голову еще ниже опустила.

Выехали из ворот в той же карете, что доставила Полину Андреевну из пансиона. Пока ничего сказано не было. Преступница волновалась, не знала, с чего начать: то ли каяться, то ли оправдываться, то ли про дело говорить. Митрофаний же молчал со смыслом - чтоб прониклась.

Глядел в окошко на опрятные араратские улицы, одобрительно цокал языком. Заговорил неожиданно - госпожа Лисицына даже вздрогнула.

– Ну а крокодил - это что? Опять озорство какое-нибудь?

– Грешна, отче. Обманула высокопреподобного, - смиренно призналась Полина Андреевна.

– Грешна, ох грешна, Пелагиюшка. Много делов натворила...

Вот оно, началось. Покаянно вздохнула, потупилась.

Митрофаний же, загибая пальцы, стал перечислять все ее вины:

– Клятву преступила, данную духовному отцу, больному и даже почти что умирающему.

– Я не клялась!
– быстро сказала она.

– Не лукавь. Ты мою просьбу безмолвную - в Арарат не ездить - преотлично поняла и головой кивнула, руку мне поцеловала. Это ли не клятва, змея ты вероломная?

– Змея, как есть змея, - согласилась Полина Андреевна.

– В недозволенные одежды вырядилась, сан монашеский осрамила. Шея вон голая, тьфу, смотреть зазорно.

Лисицына поспешно прикрыла шею платком, но попыталась сей пункт обвинения отклонить:

– В иные времена вы сами меня на такое благословляли.

– А сейчас не то что благословения не дал - прямо воспретил, - отрезал Митрофаний.
– Так иль не так?

– Так...

– В полицию думал на тебя заявить. И даже оказался бы неизвинимым, не сделав этого. Деньги у пастыря похитила! Это уж так пасть - ниже некуда! На каторгу бы тебя, самое подходящее для воровки место.

Полина Андреевна не возразила - нечего было.

– И если я не объявил тебя, беглую черницу и разбойницу, в полицейский розыск на всю империю - а тебя по рыжести и конопушкам быстро бы сыскали, - то единственно из благодарности за исцеление.

– За что?
– изумилась Лисицына, думая, что ослышалась.

– Как узнал я от сестры Христины, что ты, на меня сославшись, уехала куда-то, да как понял, что ты умыслила, сразу мое здоровье на поправку пошло. Устыдился я, Пелагиюшка, - тихо сказал архиерей, и стало видно, что вовсе он не гневается.
– Устыдился слабости своей. Что ж я, как старуха плаксивая, на постели валяюсь, докторские декокты с ложечки кушаю? Чад своих несчастных в беде бросил, всё на женские плечи свалил. И так мне стыдно сделалось, что я уж на второй день садиться стал, на четвертый пошел, на пятый маленько в коляске по городу прокатился, а на восьмой засобирался в дорогу - сюда, к вам. Профессор Шмидт, который меня из Питера хоронить ехал, говорит, что отродясь не видал такого скорого выздоровления от надорвания сердечной мышцы. Уехал профессор в столицу, очень собой гордый. Теперь ему за визиты и консультации станут еще больше денег платить. А вылечила меня ты, не он.