Чтение онлайн

Проявлению чувств, пускай даже такому, Митрофаний обрадовался. Принялся поглаживать убогого по голове и сам всё приговаривал:

– Поплачь, поплачь, со слезами из души яд выходит.

Но Бердичевский, кажется, пристроился плакать надолго. Все лил слезы, лил, и что-то очень уж монотонно. И плач был странный, похожий на затяжную осеннюю морось. Преосвященный весь свой платок измочил, утирая духовному сыну лицо, а платок был изрядный, мало не в аршин.

Нахмурился епископ.

– Ну-ну, поплакал и будет. Я ведь к тебе с хорошими вестями, очень хорошими.

Матвей Бенционович покорно похлопал глазами, и те немедленно высохли.

– Это хорошо, когда хорошие вести, - заметил он. Митрофаний подождал вопроса, не дождался. Тогда объявил торжественно:

– Тебе производство в следующий чин пришло. Поздравляю. Ты ведь давно ждешь. Теперь ты статский советник.

– Мне статским советником быть нельзя.
– Бердичевский рассудительно наморщил лоб.
– Сумасшедшие не могут носить чин пятого класса, это воспрещено законом.

– Еще как могут, - попробовал шутить владыка.
– Я знаю особ даже четвертого и, страшно вымолвить, третьего класса, которым самое место в скорбном доме.

– Да?
– немножко удивился Матвей Бенционович.
– А между тем артикул государственной службы этого совершенно не допускает. '

Снова помолчали.

– Но это еще не главная моя весть.
– Епископ хлопнул Бердичевского по колену - тот вздрогнул и плаксиво сморщился.
– У тебя ведь мальчик родился, сын! Здоровенький, и Маша здорова.

– Это очень хорошо, - кивнул товарищ прокурора, - когда все здоровы. Без здоровья ничто не приносит счастья - ни слава, ни богатство.

– Уж и имя выбрали. Подумали-подумали и назвали....
– Митрофаний выдержал паузу.
– Акакием. Будет теперь Акакий Матвеевич. Чем не прозвание?

Матвей Бенционович одобрил и имя. И опять наступила тишина. Теперь молчали с пол-часа, не меньше. Видно было, что Бердичевскому безмолвие отнюдь не в тягость. Он и не двигался почти, смотрел прямо перед собой. Раза два, когда Митрофаний пошевелился, перевел на него взгляд, благожелательно улыбнулся.

Не зная, как еще пробиться через глухую стенку, архиерей завел разговор о семействе - для этой цели фотографические карточки из Синеозерска прихватил. Матвей Бенционович снимки рассматривал с вежливым интересом. Про жену сказал:

– Милое лицо, только неулыбчивое. И дети ему тоже понравились.

– У вас очаровательные крошки, отче, - сказал он.
– И как много. Я и не знал, что лицам монашеского звания дозволяется детей иметь. Жалко, мне детей заводить нельзя, потому что я сумасшедший. Закон воспрещает сумасшедшим вступать в брак, а если кто уже иступил, то такой брак признается недействительным. Мне кажется, я тоже прежде был женат. Что-то такое припо...

Тут раздался осторожный стук, и в дверь просунулось веснушчатое лицо Полины Андреевны - ужасно некстати. Владыка замахал на духовную дочь рукой: уйди, не мешай - и дверь затворилась. Но момент был упущен, в воспоминания Бердичевский так и не пустился - отвлекся на таракана, что медленно полз по тумбочке.

Шли минуты, часы. День стал меркнуть. Потом угас. В комнате потемнело. Никто больше в дверь не стучал, не смел тревожить епископа и его безумного подопечного.

– Ну вот что, - сказал Митрофаний, с кряхтением поднимаясь.
– Устал я что-то. Буду устраиваться на ночь. Физика твоего все равно нет, а появится доктор его в иное место определит.

Улегся на вторую постель, вытянул занемевшие члены.

Матвей Бенционович впервые проявил некоторые признаки беспокойства. Зажег лампу, повернулся к лежащему.

– Вам здесь не положено, - нервно проговорил он.
– Это помещение для сумасшедших, а вы здоровый.

Митрофаний зевнул, перекрестил рот, чтоб злой дух не влетел.

– Какой же ты сумасшедший? Не воешь, по полу не катаешься.

– По полу не катаюсь, но бывало, что выл, - признался Бердичевский. Когда очень страшно делалось.

– Ну и я с тобой выть буду.
– Голос преосвященного был безмятежен.
– Я, Матюша, теперь тебя никогда не оставлю. Мы всегда будем вместе. Потому что ты мой духовный сын и потому что я тебя люблю. Знаешь ты, что такое любовь?

– Нет, - ответил Матвей Бенционович.
– Я теперь ничего не знаю.

– Любовь - это значит все время вместе быть. Особенно, когда тому, кого любишь, плохо.

– Нельзя вам здесь! Как вы не понимаете! Вы же епископ!

Ага! Митрофаний в полумраке сжал кулаки. Вспомнил! Ну-ка, ну-ка.

– Это мне, Матюша, все равно. Я с тобой останусь.

И тебе больше не будет страшно, потому что вдвоем страшно не бывает. Будем с тобой оба сумасшедшие, ты да я. Доктор Коровин меня примет, случай для него интересный: губернский архиерей мозгами сдвинулся.

– Нет!
– заупрямился Бердичевский.
– Вдвоем с ума не сходят!

И это тоже показалось преосвященному добрым признаком - прежде-то Матвей Бенционович со всем соглашался.

Митрофаний сел на кровати, свесил ноги. Заговорил, глядя бывшему следователю в глаза:

– А я и не думаю, Матвей, что ты с ума сошел. Так, тронулся немножко. С очень умными это бывает. Очень умные часто хотят весь мир в свою голову втиснуть. А он весь туда не помещается, Божий-то мир. Углов в нем много, и преострые есть. Лезут они из черепушки, жмут на мозги, ранят.

Матвей Бенционович взялся за виски, пожаловался:

– Да, жмут. Иногда знаете как больно?

– Еще бы не больно. Вы, умные, если чего в мозгу вместить не можете, то начинаете от мозга своего шарахаться, с ума съезжать. А на что иное переехать вам не дано, потому что у человека кроме ума только одна другая опора может быть - вера. Ты же, Матюша, сколько ни повторяй "Верую, Господи", все равно по-настоящему не уверуешь. Вера - это дар Божий, не всякому дается, а очень умным он достается вдесятеро труднее. Вот и выходит, что от ума ты отъехал, к вере не приехал, отсюда и всё твое сумасшествие. Что ж, веры я тебе дать не могу - не в моей власти. А на ум вернуть попробую. Чтоб у тебя Божий мир снова меж ушами помещаться мог.

Бердичевский слушал хоть и недоверчиво, но с чрезвычайным вниманием.

– Ты читать-то еще не разучился? На-ко вот, почитай, что другая умница пишет, еще поумней тебя. Про гроб почитай, про пулю, про Василиска на ходулях.

Владыка вынул из рукава давешнее письмо, протянул соседу.

Тот взял, придвинулся к лампе. Сначала читал медленно, про себя, но при этом старательно шевелил губами. На третьей странице вздрогнул, шевелить губами перестал, захлопал ресницами. Перевернув на следующую, нервно растрепал себе волосы.