Чтение онлайн

У выхода из трюма люди уже стояли в тесной толпе, прижимая к себе мешки и корзины. В проходе слышалось только сдержанное дыхание и короткие фразы: «Держи крепче», «Не отставай», «Всё со мной?».

У трапа помощник машинально проверял дощечки.

— Имя? — спросил он, не особенно вглядываясь в лица.

— Хан Ло, — ответил тот, когда очередь дошла до него, и протянул деревянную дощечку.

— Есть, — коротко кивнул помощник. — Проходи.

Судно отпустило его так же просто, как море отпускает лодку к берегу, а дальше судьба этой лодки уже никого не касается.

Сходни чуть пружинили под ногами. Причал встретил запахом сырого дерева, смолы, рыбы и жареной муки. Слева мужчина с закатанными рукавами махал половником над большим котлом и кричал о своём «самом сытном супе в гавани». Справа мальчишка с дощечкой в руках выкрикивал:

— Разгрузка! Работа на день! К вечеру получишь!

Чуть дальше, за краем складской площадки, начиналась каменная лестница. Она поднималась к городу, немного изгибаясь. Люди шли по ней плотной вереницей. Те, кто нёс груз на себе, двигались медленнее, иногда останавливались перевести дух.

Он подождал, пока первая волна людей схлынет, и только потом зашагал наверх. Камень под ступнями был стёрт и местами выглажен до тонких ямок. Ноги отзывались лёгкой болью, но сердце билось ровно. После лагеря рабов и ночного броска через хребет ощущать усталость как обычную, а не смертельную, было почти странно.

Лестница вывела на улицу, идущую вдоль причалов. С одной стороны тянулись фасады лавок, трактиров и постоялых дворов, с другой, в разрывах между ними, были видны вода и мачты. Ветер здесь гулял свободнее, принося с собой дым от очагов, запах соли, жареное мясо и сладковатый аромат свежей выпечки.

У одной двери на вертеле медленно вращался потемневший по краям кусок мяса. У другой, прямо на ступенях, сидела женщина и продавала горячие лепёшки, завернув их в тряпицу. Вдоль стены стояли бочки, кое где на перевёрнутых бочках сидели мужчины с кружками в руках. Из бокового переулка пахло рыбой и внутренностями — там чистили утренний улов; вода с кровью стекала в узкую канаву у стены.

Трактир он выбрал по запаху и голосам. От дверей, где изнутри несло только кислым вином и хохотом, он отвернулся. Дом с вывеской в виде кружки и глубокой миски пах хлебом, тушёной капустой и лёгкой винной кислинкой; изнутри доносился ровный гул разговоров.

Внутри зал был длинным и нешироким. Столы стояли вдоль стен, посередине оставалась полоса для прохода. У дальней стены — стойка, за ней хозяин в поношенном, но чистом фартуке, с короткой проседью в бороде. Он поднял глаза на вошедшего, задержал взгляд на мешке и руках, но любопытствовать дальше не стал.

— Комната нужна или только поесть? — спросил он.

— И то, и другое, — ответил Хан Ло. — Угол без окна, на пару ночей. И ужин.

— Без окна дешевле, — кивнул хозяин. — С ужином — медный лист и чейн за ночь. Завтрак — потом решишь.

Он достал из мешочка медный лист и чейн, положил на стойку. Металл негромко стукнулся о дерево.

— Садись туда, — хозяин поставил на край одного из столов маленькую дощечку с выжженным знаком. — Сейчас принесу.

Похлёбка была густой. В ней плавали зёрна крупы, кусочки корнеплодов и редкие, но мягкие волокна мяса. Хлеб ломался с хрустом, внутри оставался чуть тёплым. Напиток в кружке оказался слабым, с лёгкой кислинкой, но после корабельной воды приятно согревал горло.

Он ел не спеша, прислушиваясь к тому, как тело реагирует на еду, которая не пытается убить его изнутри. Лишь когда первый голод отступил, он позволил себе поднять глаза и слушать зал.

У стойки грузчик с широкой спиной и обветренным лицом ворчал собеседнику:

— Я больше не хочу ругаться с каждым, кто зелень берёт. Один говорит: «сухая», другой: «сырая». Теперь, как только спор начинается, зову кого нибудь из Травяного двора. Они по виду и запаху сразу скажут, толковая у меня трава или просто трава.

— А им какое дело? — усомнился собеседник. — У них же свои склоны, свои поля.

— Не до меня, — отмахнулся первый. — Им всё равно, кто из нас получит монету. Просто когда их человек скажет, что трава хорошая, язык у лавочника короче становится. А мне этого и надо.

Травяной двор в их словах звучал как часть повседневности. Не как удалённый храм, а как судья, к которому обращаются, когда спорят о том, что выросло на земле.

За окном, у стола ближе к свету, четверо мужчин в поношенной, но аккуратной одежде обсуждали другое.

— С утра у рыночной башни барабанили, — сказал один. — Сегодня опять смотр. Травяные и железные вместе.

— Опять? — удивился сосед. — Я думал, они только пару раз в год холмами шевелят.

— Две недели назад уже был, — вмешался третий. — Я тогда как раз мешки у башни таскал. Теперь у них так заведено: раз или два в месяц точно людей зовут.

— Молодых у нас много, — хмыкнул четвёртый. — Всем кажется, что оттуда до звёзд ближе, чем через сети да тачки.

— Племяш мой снова собрался, — вздохнул второй. — Три раза уже платил. Каждый раз домой возвращался. Говорит, ещё раз не попробует — потом всю жизнь себя грызть будет. А сестра моя считает, сколько кур и овец ушло на его «попробовать».

Плата за попытку никого не удивляла. Она была ещё одной частью мира, как налог на ворота или плата за место в порту. Только здесь расплачивались не за право войти, а за право встать в ряд.

— С жуками своими тоже людей зовут? — усмехнулся кто то ближе к двери. — Или им ящиков хватает?

— У Двора Живых Укусов всё по своему, — ответил другой. — Один парень оттуда пару раз ко мне заходил. Говорил, что за смотр тоже платил. Носом не ведёт ни от одной вони, глаза в темноте блестят. Что там с ним делали — молчит. А я и не спрашиваю.

— А лесовые? — тихо спросил кто то у стены. — У тех как?

— У Логова Девяти Троп свой отбор, — отозвался сосед. — У нас на перевале третий парень туда ушёл за эту луну. Деньги всем селом собирали. Один вернулся, сказал, что «не прошёл порог». Остальные… — он пожал плечами. — Говорит только, что дальше их повели. Куда — сам будто не понял. Только на лес теперь глядит, как на живое.

О Пылающих Клинках вспоминали иначе.

— Видел сынка Баяна кузнеца? — спросил один ремесленник. — Всё таки добился своего, к Пылающим пошёл.

— К тем, что на заднем склоне железо сутками бьют? — уточнил другой.

— К ним, — подтвердил первый. — Три раза платил за смотр, три раза его разворачивали. На четвёртый — взяли. Теперь ходит, будто на нём уже не та кожа.

Эти разговоры не были рассказом для чужих ушей. Люди просто делились тем, что касалось их жизни. Для кого то верхние дворы были мечтой, для кого то — дырой, через которую уходит последнее.