Чтение онлайн

Туфан взглянул на Одиссея, прищурился — и отрицательно покачал головой.

— Нет. Ты что-то задумал. Зачем тебе оружие? Зачем тебе здесь оставаться? Твой араб заберет в Дахуке из бензиновой бочки свои ракеты — и ты свободен. Дело сделано. Можно пить "львиное молоко"71!

Одиссей кивнул.

— Вот ты и езжай домой, пей его. Деньги я на твой счёт перевёл, груз ты доставил, как договаривались — так что, как говорится, прощай и не поминай лихом. А у меня здесь ещё есть кое-какие дела. Которые я уж как-нибудь сам доделаю.

Сарыгюль насупился, оглядел Одиссея, хурджун и автомат — и, покачав головой, ответил:

— Нет.

— Что "нет"?

— Я остаюсь с тобой. Я с Гази в Турцию не еду.

Одиссей от неожиданности даже растерялся.

— Туфан, я же тебе говорю, наш контракт завершён, ты свои обязательства выполнил, всё в порядке, ты можешь возвращаться домой! Тем более — я твоей жене обещал, что с тобой всё будет хорошо.

— ЧТО?!?!? — Ого! Такого Туфана Одиссей, пожалуй, ещё не видел! Курд просто вскипел от негодования и испустил почти что звериный рык, его лицо мгновенно налилось кровью, глаза свирепо засверкали. Одиссей понял, что совершил серьезную ошибку. Да, пожалуй, не стоило вспоминать сейчас госпожу Сарыгюль, теперь этот самолюбивый до ужаса курд точно никуда не уедет…

— Или ты мне говоришь, зачем тебе автомат и этот мешок — или… или я от тебя ни на шаг не отойду!

— Туфан, не горячись. Твоя работа закончена, почему ты не хочешь этого понять?

— Потому что… — Тут курд в замешательстве оглядел окрестности, почесал затылок — а затем бросил: — Потому что за тебя отвечаю! Вот!

Одиссей только развёл руками.

— Перед кем?

Сарыгюль подумал несколько секунд, а затем, уже гораздо тише — ответил:

— Перед собой.

Час от часу не легче! Ладно, пожалуй, стоит ему всё объяснить — может быть, тогда он поймет, что ему здесь делать нечего.

Одиссей вздохнул — и сказал:

— Ладно, я тебе объясню, зачем мне автомат и хурджун патронов. Через…. — Он глянул на часы, — Через пятнадцать-двадцать минут сюда подъедет Гази — во всяком случае, так мы договаривались на той стороне, два километра после Закхо. За ним, скорее всего, следят. На границе его потрошить вряд ли станут, всё же в машине килограмм шестьдесят тротила — как они думают, а вокруг — бензовозы. Фейерверк может получиться изрядный. Так что шмонать они его станут уже после Закхо, когда уровень опасности снизиться до допустимого. Улавливаешь мысль?

— Да.

— Ну вот, здесь они его остановят, выпотрошат машину — и очень быстро убедятся, что никаких ракет в ней нет, а есть запасные части к нефтедобывающему оборудованию — и ничего более. На всё про всё у них уйдет где-то минут двадцать — максимум.

— Да. И что?

— И то, что они тут же известят своё начальство, что груз исчез. Тут у них два варианта — или мы его этот груз скинули где-нибудь на территории Турции, пока в этом городке, как его… Идиль — наш "хвост" тамошние полицейские мордовали; или же груз пересек границу в какой-нибудь другой фуре. Поэтому я думаю, что здешнее начальство, скорее всего, прикажет обыскать ВСЕ машины, прошедшие за ночь КПП Хабур — по моим подсчётам, каждый час границу пересекает где-то двадцать-тридцать машин, так что, сам понимаешь, времени на то, чтобы задержать ВСЕ машины, им понадобиться — учитывая, сколько тут, в приграничье, у них патрулей, и то, что всех их американцы снабдили отличной радиосвязью — максимум полчаса, в крайнем случае — минут сорок. Двадцать минут на то, чтобы убедиться, что в нашем "рено", у Гази, никаких недозволенных вложений нет, ещё двадцать — на то, чтобы огласить "стоп-приказ" для всего приграничья. Наш бензовоз за это время пройдет в направлении Дахука километров тридцать — самое большое. Значит?

Туфан кивнул.

— Понимаю. Есть опасность, что бензовоз твоего друга задержат. Наши ракеты отберут. И наша работа будет зря!

— Совершенно верно. Именно поэтому сейчас, когда подъедет Гази, вы с ним, если не будет погони, в темпе вальса снимаете номера, ставите заряды — и живо назад, в Закхо. А я остаюсь возле машины в засаде — и, когда появятся те, кто захочет вскрыть нашу машину, я устрою им славную встречу. Час, самое меньшее, у них уйдет на то, чтобы….в общем, на перестрелку, а потом ещё где-то полчаса — на поиски контрабанды среди горящих обломков нашего грузовика. Итого минимум полтора часа. За это время Хаджеф перегрузит ракеты из бензовоза моего товарища и отправится на юг. Дело можно будет считать сделанным…

Туфан ничего не ответил, молча кивнул и, развернувшись на месте, направился к багажнику своего "рено". Одиссей облегченно вздохнул — кажется, доводы рассудка всё же оказались сильнее настырного упрямства этого сына гор. Сейчас господин Сарыгюль соберется, а когда подъедет фура — живенько газанёт с места будущего побоища. Хорошо хоть, он понял, что ему здесь…

Твою мать!

Туфан захлопнул крышку багажника — и в руках у него оказался израильский "узи" с двумя запасными магазинами!

— Я остаюсь с тобой.

Одиссей кивнул и обреченно вздохнул.

— Хорошо. — Что-то в тоне Туфана ему подсказало, что спорить с ним в данной ситуации — совершенно бесполезно. — Оставайся. Хотя это не твоя война.

Сарыгюль покачал головой.

— Теперь — моя.

— Тебя могут убить.

— Так же, как и тебя.

— И даже наверняка убьют.

— Как и тебя.

Одиссей помолчал несколько минут, прислушиваясь к нарастающему рокоту нескольких моторов — и, протянув курду руку, сказал:

— Спасибо, брат.

Туфан пожал протянутую руку, и, кивнув на север, бросил:

— Похоже, Гази не один.

Одиссей молча кивнул, взял в руки автомат, перекинул через плечо хурджун — и, осмотревшись, направился к показавшейся ему наиболее удачной позиции среди груд камней метрах в сорока от дороги. Курд последовал за ним.

Они залегли за гранитными валунами, приготовили к бою оружие — и, когда из-за поворота в полукилометре от них показался отчаянно маневрирующий "рено", сопровождаемый тремя непрерывно гудящими потёртыми седанами неразличимых от старости марок, из окон которых по пояс высовывались какие-то особо нетерпеливые пассажиры, угрожая водителю автоматами — Одиссей улыбнулся и сказал, обращаясь к своему напарнику:

— А всё же славное завершение жизни мужчины — смерть в бою!

Туфан оглянулся, улыбнулся Одиссею в ответ как-то по-мальчишечьи широко и бесстрашно, подмигнул — и бросил:

— Смерти нет!

— Какой этаж? — глухо спросил у Левченко генерал.

— Второй. Пешком?

Калюжный молча кивнул.

Они вошли в подъезд, не спеша, поднялись на второй этаж, и подполковник, немного поколебавшись, нажал кнопку звонка. Калюжный, обернувшись к своему спутнику, критически его осмотрел, покачал головой и сказал вполголоса:

— Китель застегни. И ордена поправь, что это они у тебя криво висят, как у штатского босяка… — Генерал вздохнул, и, помолчав минуту, проронил: — Ты уж её как-нибудь всё же попробуй подготовить, что ли…. Хотя… — И, отрицательно качнув головой, махнул рукой.

Левченко промолчал — в квартире, в которую они позвонили, послышались шаги.

Дверь открылась, и перед двумя мужчинами предстала молодая женщина в простеньком, но весьма изящно сидящем на ней шелковом халатике, вытирающая руки о передник. Узнав в одном из гостей подполковника Левченко, она, было, улыбнулась… но, увидев выражение лиц посетителей, мгновенно стала серьезной, в глазах вспыхнула тревога.