Чтение онлайн

Наш обыск больше походил на работу судебных приставов, описывающих имущество безнадёжного должника.

Мы начали с большого зала. Шаткий стол, который держался на честном слове и одном криво вбитом гвозде. Три разномастных табуретки, одна из которых была трёхногой.

«Так, первый лот на аукцион: мебельный гарнитур „Отчаяние“, — с сарказмом подумал я. — Стартовая цена — отрицательная. Покупатель ещё должен будет нам приплатить за вывоз этого хлама».

Кухня и чердак дали те же результаты. Пара треснувших глиняных горшков, ржавый нож с обломанным кончиком, гора старого тряпья, съеденного молью до состояния кружева, сломанные сундуки. Ничего, что можно было бы продать, не вызвав при этом у покупателя приступа гомерического хохота.

Наше поместье было похоже на разорённый муравейник. Всё ценное было вынесено задолго до меня. Я уже начал отчаиваться, когда Тихон, скрепя сердце и тяжело вздыхая, повёл меня в свою собственную крошечную каморку при кухне. Это было его жилище, его мир, размером не больше моего старого балкона. Он отодвинул свою лежанку, на которой лежал тощий тюфяк, и поднял скрипучую половицу. Под ней, в неглубоком тайнике, стоял он. Небольшой, но тяжёлый, окованный железом ларец. Последний резервный фонд павшего рода. Последний сундук с сокровищами.

— Матушка ваша, боярыня Елена, велела беречь, — прошептал старик. — На самый чёрный день. Кажется, он настал.

Он поставил ларец на пол и с трудом открыл ржавый замок. Я заглянул внутрь. На выцветшем, пахнущем нафталином бархате лежали последние призраки прошлого.

Я достал их один за другим.

Тяжёлый серебряный кубок, тусклый, покрытый тёмным налётом времени. На его боку был искусно выгравирован наш герб — волк и молоты. Я взвесил его на руке. «Граммов триста чистого серебра. Негусто, но уже что-то. На пару мешков муки хватит».

Пара когда-то роскошных перчаток для верховой езды из тончайшей оленьей кожи. Они были расшиты потускневшей серебряной нитью. Но кожа высохла и потрескалась. «Больше сентиментальной ценности, чем реальной. Хотя, серебряную нить можно вытащить».

И главный предмет. Тяжёлый, тёмно-синий боярский парадный плащ из дорогого, плотного сукна, которое почти не пострадало от времени. Он был почти не ношен. А на вороте, вместо простых завязок, крепились две массивные, литые серебряные застёжки в виде искусно вырезанных волчьих голов с крошечными, тускло поблёскивающими рубинами в глазах.

Я достал плащ. Застёжки — вот была настоящая ценность. Они были тяжёлыми, работа — тонкой. Здесь серебра было не меньше, чем в кубке.

Тихон смотрел на плащ с почти религиозным трепетом. Его глаза увлажнились.

— Господин, только не его, — прошептал он, и в его голосе слышались слёзы. — Это последнее, что от вашего батюшки осталось. Его парадный плащ… Я помню, как он впервые надел его на княжеский пир. Как гордо он выглядел… Это же символ нашего рода, нашей чести, всё, что у нас есть!

Я слушал его, и на мгновение мне стало искренне жаль старика. Я понимал его чувства. Для него эта вещь была не просто куском ткани с серебром. Это была память. Это был призрак былого величия.

Но жалость — это была роскошь, которую я не мог себе позволить. Мой внутренний монолог был холоден и безжалостен.

«Символ? Что такое символ? Пустая форма без содержания. Указатель на несуществующий объект. Прямо сейчас этот плащ — символ прошлого, которое привело наш род к разорению. Символ гордости без силы, который стоил нам всего. Это мёртвый актив, лежащий в сундуке. А работающая кузница — это актив производительный. Это инструмент для создания будущего. Это выбор между красивым, но бесполезным воспоминанием и функциональной машиной. Для инженера тут нет выбора. Прошлое — это невозвратные издержки. Инвестировать нужно в будущее».

Я попытался аккуратно отпороть застёжки, думая оставить плащ Тихону на память. Но понял, что они прикреплены так основательно, что без порчи дорогой ткани их не снять. Придётся расставаться со всем.

Я повернулся к старику. Мой голос был спокойным, но твёрдым.

— Тихон, наша честь не в этом куске сукна и не в серебряных побрякушках. Наша честь — в имени Волконских. Прямо сейчас это имя означает «должник» и «неудачник». Я намерен сделать так, чтобы оно снова означало «мастер-кузнец», как во времена моего деда. Этот плащ не поможет мне в этом. Он будет просто лежать в сундуке и напоминать о том, что мы всё потеряли. А работающая кузница — сможет. Это не предательство памяти моего отца. Это единственный способ её искупить. Мы не продаём его память, Тихон. Мы трансформируем её. Из бесполезной ткани — в инструмент, который вернёт нам всё.

Тихон молчал. Он смотрел на меня долгим, печальным взглядом, а потом медленно, сгорбившись, кивнул. Он понял.

Мы снова отправились в поселение. На этот раз я аккуратно завернул плащ и кубок в простую тряпицу, чтобы не привлекать лишнего внимания. Нашей целью была мастерская кожевника Тимофея. Она находилась на самом краю деревни, и уже за сто шагов до неё в нос ударил густой, кислый запах дубильных веществ и сырой кожи. На рамах во дворе были растянуты шкуры.

Сам Тимофей оказался хмурым, прагматичным и хитрым мужиком с цепким взглядом, который, казалось, мог на глаз определить сорт кожи и количество денег в твоём кошельке.

Я молча развернул перед ним наше «сокровище». Глаза кожевника, до этого сонные и безразличные, мгновенно загорелись хищным огоньком при виде качественного сукна и, главное, массивного серебра.

— Ну, — сказал он, делая вид, что ему не очень-то и интересно, и лениво потыкал пальцем в плащ. — Плащ старый, молью траченный… Сукно хорошее, конечно, не спорю. Застёжки… серебро, поди, но низкой пробы. Дам пять серебряных монет, и по рукам.

Я криво усмехнулся. Я, конечно, не ювелир, но вес серебра на глаз прикинуть мог.

«Пять монет? За почти полкило серебра? Ну да, конечно».

— Меня не интересуют деньги, мастер Тимофей, — сказал я вслух. — Меня интересует товар. Мне нужна самая большая и толстая бычья шкура, какая у вас есть. Идеальной выделки, обработанная жиром для водостойкости, чтобы не трескалась на морозе. За неё я отдам вам этот плащ и всё, что к нему прилагается.

Начался классический средневековый торг. Тимофей уверял меня, что такая шкура — это целое состояние. Я спокойно доказывал ему, что два литых серебряных волка и серебряный кубок стоят не меньше. Он жаловался на плохие времена, я — на свою горькую сиротскую долю. Мы торговались почти час.

В конце концов, кожевник, видя, что этого худого, бледного боярича не так-то просто обмануть, сдался. Он понял, что переплавить застёжки и кубок и продать чистое серебро будет для него выгоднее.

— Ладно, — крякнул он. — Твоя взяла. Будет тебе шкура. Но только шкура. Сдачи не будет.

Сделка была заключена.

Мы с Тихоном шли обратно в усадьбу. У нас больше не было последней фамильной реликвии. Не было символа нашего былого благородства. Но в моих руках был тяжёлый, пахнущий дёгтем и кожей свёрток. Грубый, некрасивый, но невероятно ценный материал.