Чтение онлайн

На пороге стоял гвардеец в синей ливрее Великого Князя. Его лицо было бесстрастным, как камень.

— Боярич Всеволод Волконский? — голос его был официальным и холодным, без вопросительной интонации. — Главный судья Испытания, воевода Ратибор, требует вашего присутствия для предсудейского осмотра. Немедленно.

Это был не просто вызов. Это был приказ. Тихон побледнел ещё сильнее. Я же, наоборот, остался спокоен. Я этого ожидал. Это была часть ритуала, часть системы. Формальная процедура.

— Я иду, — сказал я, поднимаясь.

Гвардеец не стал ждать. Он развернулся и пошёл по коридору. Я последовал за ним. Он привёл меня не в мою комнату, а в отдельный, богато убранный зал в другом крыле гостевого дома, который, очевидно, был снят для судейской коллегии. На полу лежали дорогие ковры, на стенах висели гобелены с охотничьими сценами, в большом камине горел огонь. Тихона гвардеец жестом остановил у двери. Я входил в логовище льва один.

В центре комнаты за массивным дубовым столом сидел он. Воевода Ратибор. Я видел его на трибуне, но вблизи он производил ещё более сильное, почти подавляющее впечатление. Это был пожилой, но всё ещё невероятно крепкий мужчина. Седые, коротко стриженные волосы, широкие плечи, которые, казалось, не помещались в дорогом боярском кафтане. Его лицо было сетью старых, белёсых шрамов, один из которых пересекал левую бровь и придавал ему суровое, почти хищное выражение. Но страшнее всего были не шрамы. А руки. Огромные, мозолистые руки воина, привыкшие сжимать рукоять меча, а не перо. И взгляд. Холодный, стальной, оценивающий взгляд человека, который видел сотни битв и тысячи смертей.

Он не спешил говорить. Он просто смотрел. Медленно, с головы до ног, он осматривал меня, и в его взгляде я читал всё. Презрение к моей худобе. Досаду на то, что ему, прославленному воину, приходится тратить своё время на этот фарс, на этот заведомо проигранный бой. Он видел во мне не просто слабого юношу. Он видел позор для всего боярского сословия.

Я стоял спокойно, выдерживая этот тяжёлый, сверлящий взгляд. Я не опускал глаза. Я тоже анализировал.

«Итак, вот он, главный арбитр. Типаж: „старый вояка“, ветеран. Ценностная система основана на силе, доблести, воинских традициях. Презирает слабость в любых её проявлениях. Мой внешний вид — бледность, худоба, простая одежда — для него как красная тряпка для быка. Он уже вынес мне свой приговор. Отлично. Ещё одна константа в уравнении. Никаких сюрпризов. Противник предсказуем».

— Так это ты — последний из Волконских, — наконец произнёс Ратибор. Его голос был низким, рокочущим, привыкшим отдавать приказы на поле боя. Это было утверждение, а не вопрос.

Я молча кивнул.

— Я знал твоего деда, — продолжил он, не сводя с меня глаз. — Волкон был мужчиной. Настоящим кузнецом и настоящим воином. У него были руки, что могли согнуть подкову, и дух, твёрдый как его же сталь. Я смотрю на тебя… — он сделал паузу, и его губы скривились в презрительной усмешке, — …и не вижу в тебе ни капли его крови.

Он поднялся. Он оказался ещё выше и массивнее, чем казался сидя. Он медленно подошёл ко мне, нависая надо мной, как скала.

— Ты хоть понимаешь правила поединка чести, мальчишка? Или хворь и это у тебя отняла? — его голос был тихим, но от этого ещё более угрожающим. — Завтра на арене не будет места для жалости. Яромир Медведев — сильный боец. Он сломает тебя.

Он наклонился ещё ближе.

— Но закон милостив. Ты имеешь право сдаться. Признать поражение — не великий позор для слабака, столкнувшегося с настоящим бойцом. Это всяко лучше, чем умереть за глупую гордыню, которую ты не заслужил. Подумай об этом, мальчик. Это мой тебе совет.

Он пытался меня сломать. Спровоцировать. Заставить признать свою ничтожность ещё до боя. Он ждал, что я начну лепетать оправдания, молить о пощаде или, наоборот, впаду в истерику.

Я не вздрогнул. Не разозлился. Не испугался. Я спокойно встретил взгляд воеводы. Мой ответ был формален, вежлив и абсолютно лишён эмоций. Как будто я отвечал на стандартный вопрос на техническом совещании.

— Я понимаю правила, господин судья.

— Я здесь, чтобы защитить честь моего рода, — продолжил я ровным голосом. — Таков мой долг.

— Благодарю за ваш совет, господин судья. Я непременно учту его.

Это ледяное, почти роботизированное спокойствие сбило Ратибора с толку. Я видел это по тому, как на мгновение дрогнули мышцы на его лице. Он ожидал чего угодно: слёз, страха, юношеской бравады. Но он не был готов к этому. К этому тихому, холодному, непробиваемому самообладанию. В его глазах презрение сменилось недоумением и лёгким, едва заметным раздражением.

Он, не добившись желаемой реакции, махнул рукой.

— Ступай. Набирайся сил. Они тебе понадобятся.

Когда я уже поворачивался, чтобы уйти, он бросил мне в спину:

— Я буду следить внимательно, мальчик. Любой намёк на обман, на тёмное колдовство — и я прикончу тебя сам, прямо на ристалище.

Я не обернулся. Лишь слегка кивнул в знак того, что услышал, и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Я шёл по коридору обратно в свою конуру.

«Система работает против меня на всех уровнях, — с холодным удовлетворением подумал я. — Судья враждебен. Толпа враждебна. Противник враждебен. Прекрасно. Никаких неожиданных переменных. Все параметры стабильны. Угрозы подтверждены. Можно приступать к финальной симуляции».

В зале, который я покинул, воевода Ратибор ещё долго стоял один, хмурясь. Он думал о странном спокойствии этого мальчишки. Это была не напускная храбрость глупца. Это было что-то другое. Что-то холодное, глубокое, расчётливое.

И впервые за всё время в его гранитной уверенности в исходе завтрашнего поединка появилась крошечная, почти незаметная трещина.

Вечер перед Испытанием был тяжёлым. Воздух в нашей убогой, тесной комнатушке на постоялом дворе, казалось, сгустился, стал плотным и давящим. За окном слышен был приглушённый, несмолкаемый гул столичной ночи — крики, смех, скрип телег, — но внутри нашей комнаты царила тишина, которая была громче любого крика.

Я не тренировался. Моё тело, доведённое до предела за последние недели, требовало отдыха. Любая дополнительная нагрузка сейчас была бы не во благо, а во вред. Я сидел на краю своей соломенной лежанки и занимался последним приготовлением. Я точил свой меч.

Я положил клинок на колени, подстелив кусок чистой кожи, и медленно, методично водил по режущей кромке мелкозернистым точильным камнем, который мы получили от мельника. Шшш-шшш… шшш-шшш… Этот тихий, монотонный звук был единственным, что нарушало тишину. Мои движения были точны и медитативны. Я был полностью сконцентрирован на этом процессе. Это был мой способ очистить разум от лишних мыслей, от страха, от давления этого враждебного мира. Я просто делал свою работу. Последнюю работу перед главным испытанием.

Тихон сидел в углу и пытался починить наш дорожный мешок. Но его руки дрожали, и толстая игла то и дело соскальзывала, больно коля ему пальцы. Он не сводил с меня взгляда. В его глазах была такая смесь страха, любви и страдания, что мне становилось не по себе. Контраст между моим ледяным, почти механическим спокойствием и его живой, человеческой паникой был огромен. В воздухе висело напряжение, тяжёлое и липкое, как смола.

И оно не могло не прорваться.

Тихон не выдержал. Он отбросил свою работу, мешок и иглу, на пол. Подошёл ко мне и, не говоря ни слова, тяжело опустился на колени на грязные доски. Его старое, измученное тело согнулось в поклоне.