Переплет судьбы
Шрифт:
Кассиан дернулся… и проснулся, резко выпрямившись на своем стуле. Он подскочил, озираясь по сторонам, но кроме привычной обстановки кабинета вокруг ничего не было. Биение сердца эхом отдавалось в ушах, руки непривычно подрагивали. Сон… Этот сон казался слишком ярким. Слишком волшебным… Мужчина лихорадочно начал искать перо среди разбросанных по столу бумаг с отчетами Варга и собственными бумагами.
Перо нашлось и вовсе под столом. Кассиан вцепился в него двумя руками, словно от этого зависела сама жизнь. Но ничего – ни следа посторонней магии, чьего-либо воздействия, принуждения. Перо едва подсвечивалось голубоватым светом, признавая только фон его собственной силы. Но больше ничего.
Он с тяжелым вздохом откинулся на стуле, протирая глаза. И только тут осознал, что лицо покрылось холодным потом. Как простой сон мог так подействовать на него? Как невинный разговор заставил сердце так колотиться? Ригору уже лет десять не снились кошмары, но это безобидный сон был в сотню раз хуже.
Не позавтракав и не сменив одежды, инспектор вернулся в архив. Теперь он искал не дело Аквила, которое при всем желании не смог бы даже распечатать. Он искал следы. Упоминания о нем в других документах. Отчеты, которые он подписывал. Рапорты, которые на него ссылались.
И снова, час за часом, он выуживал крупицы информации. Сильван Аквила был не просто архивариусом. Он был одним из лучших. Специализировался на «неудобных» артефактах и дарах – тех, что не вписывались в стройную систему Комитета. Он возглавлял отдел, изучавший магию, влияющую на волю, на судьбу, на эмоции. Ту самую магию, которую объявили вне закона как самую опасную.
В одном из старых отчетов о расследовании деятельности «культистов Воли» Кассиан наткнулся на примечание, сделанное рукой самого Аквила. Его почерк был удивительно знакомым – таким же четким, выверенным, но с легким, едва уловимым изящным наклоном, который выдавал в нем не просто чиновника, а человека с художественным вкусом.
«…нельзя запрещать реку, потому что она меняет русло. Можно лишь пытаться строить дамбы. Но вода всегда найдет выход. Страх Комитета перед спонтанной магией сердца проистекает не из заботы о порядке, а из неспособности ее контролировать. А что нельзя контролировать, следует уничтожить. Это – тупиковый путь.»
Кассиан перечитал эти строки несколько раз. В них слышался голос не догматика, а философа. Мыслителя. Человека, который видел дальше параграфов. И этот голос звучал в голове инспектора как очень и очень знакомый.
Он нашел и другие следы. Рапорты о его выступлениях на закрытых заседаниях, где Аквила выступал против ужесточения мер против «магии случайности» и «даров непредсказуемости». Он утверждал, что такие дары не подавлять нужно, а изучать, искать им применение на благо общества. Его голос был гласом вопиющего в пустыне.
И затем, все в том же году – резкое затишье. Его имя перестало упоминаться. А потом – официальное извещение о смерти. Лихорадка в результате отравления.
Кассиан откинулся на спинку стула, снимая перчатки и протирая уставшие глаза. Картина вырисовывалась пугающе ясная. Сильван Аквила не умер. Он инсценировал свою смерть и исчез. Он ушел из Комитета, разочарованный его догмами, и основал «Переплет судьбы». Не как доходное дело, а как… убежище. Место, прямо под носом у Комитета, где он мог бороться с его правилами.
И он не просто скрывался. Он продолжал свою работу. Только теперь он не классифицировал дары в архивах. Он помогал им проявляться в людях. Тем самым «магия сердца», которую он так защищал, теперь тихо и незаметно меняла жизни горожан прямо под носом у Комитета.
Это было гениально. И безумно опасно.
Книга с вырванными листами, которую Сильван отдал аптекарю была мостом. Между прошлым Аквила-архивариуса и настоящим Фолио-переплетчика. Между официальной наукой Комитета и тихой, неподконтрольной магией его лавки. И она же, возможно, была ключом к спасению аптекаря Верити. Аквила, со своими старыми связями, мог знать куда больше о не самых законных способах лечения.
Его размышления прервал тихий скрип. Дверь в архивный зал открылась, и на пороге снова появился Аэлиус. Его слезящиеся глаза уставились на Кассиана.
– Нашли что-нибудь, инспектор? – проскрипел старик, подходя к его столу.
– Просто уточняю детали по старому делу, – уклончиво ответил тот, закрывая инвентарную книгу.
– Аквила, – негромко произнес архивариус, и Кассиан вздрогнул. – Очень одаренный был. И очень… несогласный. Жаль, что его не стало. Он мог бы многому научить нынешних молодых щенков.
– Вы его знали? – не удержался Ригор.
– Всех знал, кто здесь работал, – уклончиво ответил Аэлиус. – Он часто спорил с начальством. Говорил, что Комитет боится не магии, а свободы. Свободы выбора. Свободы ошибаться. И свободы… быть счастливым без разрешения. Крамольные мысли для служащего Комитета. Опальные мысли.
Он повернулся и поплелся прочь, бросив на прощание:
– Иногда самые опасные книги – не те, что под запретом. А те, что читают между строк. Будьте осторожны, инспектор. Знание обходится дорого.
Дверь закрылась, и Кассиан остался один со своими мыслями. Они были хаотичными и тревожными. Он держал в руках не просто улику. Он держал разгадку к личности человека, который, по сути, был живым призраком, еретиком, основавшим свою тихую епархию в самом сердце столицы.
И этот человек был не один. У него была помощница. Девушка с испуганными глазами и ловкими, рабочими руками. Девушка, которая, если его догадки верны, обладала тем самым «даром непредсказуемости», тем даром, который Аквила когда-то защищал. Она была живым воплощением его ереси. Инструментом в его тихой войне.
Кассиан аккуратно сложил все найденные им копии документов и вышел из архива. Холод подвалов сменился прохладой вечерних коридоров Комитета. Он шел к себе в кабинет, и его ум был переполнен.
У него теперь было достаточно всего. Достаточно подозрений. Достаточно косвенных улик. Он мог пойти к Варгу и запросить санкцию на обыск и арест. Он мог положить на стол отчет, который навсегда похоронил бы «Переплет судьбы» и ее хозяина.
Но он не делал этого.
Он сидел в своем кабинете и смотрел на чистый лист бумаги. Перо в его руке замерло.
Он думал об Эльде, которая снова научилась улыбаться. О Мейвис, в чьих глазах теперь горел огонек. О Брендоне, нашедшем в себе смелость. О выздоровевшей девочке в приюте. О Верити, который, возможно, сейчас получал шанс спасти свою дочь.
Он думал о словах Аквила: «Страх Комитета… проистекает из неспособности контролировать. А что нельзя контролировать, следует уничтожить.»
И он думал о девушке. О ее испуганных, но честных глазах. О том, как менялось и розовело ее лицо, когда она прикасалась к книгам.