Чтение онлайн

– Я ее очень люблю, - смущенно признался Лёня.
– Только с ней трудно: она из поколения бескомпромиссных. Но ты ей понравилась, а это очень непросто. Знаешь, что она мне сказала, когда позвала к себе в комнату? Ну когда мы уже уходили.

– Что?

– Сказала, что я тебя недостоин, что ты очень одарена, и это сразу заметно. И еще добавила: "Хорошо, что она не художница: она бы тебя обогнала, и ты б ей завидовал". Каково?

Лиза была польщена.

– Это просто женская солидарность, - утешила она Лёню, но сама так не думала.

– Мама моя не солидарна ни с кем, - возразил Лёня.
– Всегда сама по себе, хотя были когда-то у нее и единомышленники. Всех их потом сослали в Среднюю Азию, всех этих странных, непонятных ни народу, ни - главное! вождям художников. В том числе и отца. Она все рвалась ехать с ним, но он воспротивился. "Расти сына здесь, в культурной среде. И храни наши работы..." Придет, Лизонька, время, и если ты заслужишь ее доверие, она тебе их покажет. Ах, Лиза, какие мощные это были таланты! Какая энергия словно взрыв сотен атомных бомб. Они и там, в ссылке, вопреки всему писали, писали...

– И где их картины?

– Ходят легенды о директоре крохотного, нищего музея. Говорят, он спасал от голода попавших в Тмутаракань художников, покупая у них полотна. Иногда и за свои, директорские деньжата. Покупал и прятал на чердаках. Мать в эту легенду верит.

– А ты?

– Я - меньше. Мы искали, писали, летали, добирались до этих гиблых мест на расхлябанных, разбитых машинах, а потом, представь, на ишаках. Искали прежде всего могилу отца. Они ведь там быстро поумирали: от грязной воды, загадочных азиатских хвороб, от голода, жгучих ветров летом и ледяных, без отопления, зим, а главное - от отсутствия той самой культурной среды, из-за которой отец и велел нам остаться в Москве.

– А музей? Ты же сказал, был музей?

– Музей есть, - оживился Лёня.
– До сих пор существует. И жива легенда о его первом директоре, и остались люди, которые и директора, и "бородачей" помнят. Говорят, да, прятал картины на чердаках, в разных домах, чтобы, если что, все б не погибли. Но где теперь те чердаки...

– Знаешь, - Лиза несмело коснулась его руки, - я тоже, как твоя мама, верю, что картины найдутся.

– Глупости!
– Лёня стукнул кулаком о каменную балюстраду и, сморщившись от боли, потряс рукой.
– Откуда бы им там взять краски? Разве что из глины. Но такие краски долго не сохраняются. А основа? Небось картон от ящиков с водкой. И в каких условиях они там хранились?

– Директор, наверное, знал, как хранить.

– Ты права, знал, конечно. И понимал, какая ценность ему досталась.

– А тогда он не мог унести тайну с собой, - уверенно сказала Лиза. Кто-то знает, и кто-то ждет. И дождется.

– Так ты из тех, кто верит?
– с надеждой спросил Лёня.

– Да.

– А я из тех, кто нет, - с горечью признался он.
– Это, знаешь ли, плохо. Самому человеку плохо: "хомо неверующий" - существо несчастное.

Лёня обнял Лизу за плечи.

– Конечно, - сказал он, - вы с мамой друг другу еще как подойдете.

– А тебе?

– Мне ты уже подходишь.

9

Зима выдалась мягкой и снежной. Было пасмурно, снег валил и валил, и злились на него только дворники да шоферы. Остальные - дети, птицы, оставшиеся на зимовку, взрослые, подуставшие от затяжной осени, - ему только радовались. Снег украсил собою город: светлыми стали улицы, нарядными деревья, и даже зимние вечера не казались такими уж темными.

В этой колдовской белизне, в этом свете сместились понятия, успокоились нервы, замедлился ритм жизни. Лиза почти не ездила на факультет: писала диплом и встречалась с Лёней. Трудно с ним было! То он звонил по сто раз на дню, рвался приехать - и приезжал, раз и навсегда нарисовав себе пропуск, был безудержно страстным, оставался на ночь, и тогда у Лизы вылетал целый следующий день; то исчезал, не звонил, и тогда Лиза ревновала и мучилась, и все валилось у нее из рук.

– Ну что же ты, - говорила она себе, - работай! Лёни нет рядом, и времени предостаточно.

Лиза решительно, хмуро усаживала себя за стол, упорно трудилась, стараясь справиться со странной апатией, нелюбовью к тому, что любила арабской литературе, но ничего, когда пропадал Лёня, у нее не получалось, все равно приходилось потом все переделывать.

Телефона в мастерской, естественно, не было, домашний же номер Лёня не дал.

– К чему? Меня там все равно не бывает.

– Но я могла бы спросить у твоей мамы, - сглотнув обиду, глядя в пол, словно рассматривая нарисованные на нем узоры, сказала Лиза.

– А она про меня ничего не знает, - мгновенно нашелся Лёня.
– Да и зачем ее беспокоить?

И вот однажды, в феврале, когда снег завалил Москву и два дня не ходили троллейбусы, Лиза затосковала так, что физическая тошнота подступила к горлу. Не писалось, не сиделось, не лежалось, а от ожидания звонка можно было сойти с ума. "Да что же это?
– теряя последние силы, возмутилась она.
– Почему такое неравенство? Почему я должна ждать, пока ему понадоблюсь?"

Она встала с кушетки, на которой валялась с книгой братьев Стругацких, но не читала, оделась, подкрасилась, хотя опять шел снег и мог смыть ресницы, и вышла из дому. Пока добиралась до мастерской, гнев растаял и нахлынула такая усталость, что хоть езжай назад, на Ленгоры. Но и на это не было сил.

Лиза долго стояла во дворе-колодце, тоскливо глядя на тощие голые кустики, на засыпанные снегом дорожки. Она чего-то боялась, только не знала чего. Какое-то странное предчувствие сжало сердце. Уйти? Позвонить? Узнать что-то страшное или не узнавать? Но почему обязательно страшное? Ведь он так нежен, когда у нее, так старается, чтобы ей было тепло и уютно, - когда они у него.

Не в силах более выносить этой раздвоенности, Лиза нажала кнопку звонка. Не отворяли долго, и Лиза вдруг впала в бешенство. Она звонила, звонила, звонила, пока не загремело внутри железо, не упала и не покатилась по ступеням знаменитая палка.

– Лиза...
– с детским изумлением сказал Лёня.
– Вот так сюрприз!

– Я знаю, что без звонка не приходят, - задыхаясь от унижения, сказала Лиза.
– Но у тебя нет телефона.

– А что случилось? Да ты заходи, заходи.

Он наконец отодвинулся и позволил Лизе войти. Молча, неловко - ноги стали какими-то ватными - Лиза спускалась к студии, голосам, смеху. Значит, у хозяина гости...

– Братцы, это моя Лизавета, - как ни в чем не бывало представил ее всем сразу Лёня.
– Прошу любить и жаловать. Да вы ее уже знаете.

– Знаем, знаем, - закивала проклятая Маша, все в том же платке по самые брови, с монистами и при серьгах.

Слава Богу, ее по-хозяйски обнимал Паша - наконец-то Маша определилась. Да и как обнимал! Правая его рука лежала у нее на груди, и он эту грудь то и дело поглаживал и потискивал, а в левой он держал свою знаменитую трубку, поднося ее то к своим губам, то к Машиным. Маша затягивалась и хохотала. Так что насчет Маши можно было не беспокоиться. Но у стены стояла еще девица - худая, высокая, длинноносая. Стояла и покуривала сигарету. Девица как-то уж очень пристально смотрела на Лизу, и Лёня ее не представил.