Чтение онлайн

Невозможно и представить себе все философские мысли, теории и так далее, которые повлекло бы за собой столь странное воскрешение мистера Додсворта. Как бы нам хотелось хоть словом перемолвиться с этим джентльменом, а еще больше желалось бы нам быть свидетелями того, как меняется его мировоззрение, какое направление принимают теперь его мысли, какие идеи обуревают его. Если это бодрый молодой человек, увлеченный прелестями мира сего и не обремененный высшими целями, он может спокойно отшвырнуть все следы своей прошлой жизни и слиться с общим человеческим потоком. Интересно, каковы бы были его ошибки, какую манеру он бы усвоил, как ориентировался в дальнейшем. Возможно, он смог бы удариться в политику, стать вигом или тори – как ему больше понравится – и даже занять подобающее ему место в часовне Св. Стефана (а ведь он еще помнил, что эта часовня и вправду была часовней). Он мог бы предаться философствованиям и стать неким свидетелем и наблюдателем того, как с течением времени изменяются страсти, мысли и мнения людей, как человечество постепенно становится все сильнее. Каков был бы его вердикт: увидел бы он наступление царства прогресса или его взгляд на развитие людей был бы преисполнен пессимизма? Восхитился бы он нашей промышленностью, веяниями науки, предприимчивостью своих потомков-соотечественников? Встретил бы душу, которая встанет в его глазах вровень со славными тенями прошлого? Как мы предполагаем, человек он умеренный – и оттого вполне способный попасть в струю таких же умеренных обывателей, и, скорее всего, ему бы понравилась тенденция к миролюбию, овладевающая нашими политиками: покинув этот мир в минуты роковые, на острие противоречий, он неминуемо проникся бы сочувствием к нашим министрам, умудрившимся сгладить и примирить столь противоречивые партии. Скорее всего, его характер не слишком бы изменился – и стало быть, он остался бы тем же мистером Додсвортом, каким был в 1647-м: не склонным к излишнему энтузиазму и исповедующим умеренность и разумное отношение к жизни.

Несмотря на то что образование и житейские обстоятельства могут сформировать и облагородить грубый ум, они все же не в силах подарить возвышенность чувств, чистые устремления и живость интеллекта тому, кто от природы туп, одержим низменными страстями и лишен постоянства в своих целях. Развивая эту тему (на секунду забудем о мистере Додсворте), мы часто рассуждали, как бы повел себя тот или иной герой древности в нашем времени; на том наша фантазия не унималась, и мы продолжали размышлять, что было бы, если бы эти легендарные мужи могли возродиться в наши дни, коль скоро, согласно теории, изложенной Вергилием в шестой эклоге «Энеиды», каждые тысячу лет мертвецы возвращаются к жизни и души их наделены теми же чувствами и возможностями, что и раньше, но с них совлечены одежды знания и памяти – и в новом воплощении они должны опять обрести себя, словно бы облечься в прежнее свое великолепие. Пифагор, как нам рассказывали, помнил многие свои перерождения, хотя, скажем прямо, как философ он мог бы с большей пользой применять имевшийся у него опыт прошлых жизней. Монархам, государственным мужам и прочим личностям, чье призвание – играть важную роль на мировой арене, было бы весьма полезно помнить, кем являлись они раньше. Таким образом мы бы могли слегка скорректировать свои представления об аде и рае, поскольку все тайны нашей личности скрывались бы в нашей собственной груди; мы бы ликовали или, наоборот, сгорали со стыда, хваля или порицая себя за то, что натворили в предыдущих жизнях. И поскольку любовь к славе и мечта о доброй и долгой памяти потомков столь же свойственны человеку, как и любовь к жизни, он должен был бы гораздо трепетнее относиться к тому следу, который останется после него на свитках истории. Как знать, возможно, Гай Фокс был бы куда кротче, если бы знал, что когда-то был Марком Антонием, да и Шеридан был бы поспокойнее и не так прельщался нескромной славой, помни он себя Алкивиадом или утонченным герцогом Бекингемом, фаворитом Якова I. Как вознеслась бы душа нашей современной Коринны, если бы ее вдохновляла память о том, что ранее ее звали Сапфо! И если бы сейчас все человечество вспомнило, что каких-то десять веков назад мы были кем-то другим, как бы удивились наши мученики свободомыслия, обнаружив, что при Домициане они подвергались пыткам за веру Христову, в то время как судья, вынесший им приговор, со стыдом обнаружил бы, что именно он отправлял на казнь первых христиан – лишь за то, что те исповедуют веру, которой он и сам сейчас благочестиво придерживается. Ничего, кроме истинного блага и пользы, не принесла бы эта память. Хоть и странно было бы представить себе, как иной приходской викарий хвалился бы тем, что во оны дни держал в руках скипетр, а честный ремесленник или мелкий жулик вдруг понял, что ничего не изменилось в его жизни, хотя он теперь дворянин или директор акционерного общества; но всяко можно представить, что смиренные и кроткие были бы превознесены за свои прошлые подвиги, а гордые и важные устыдились бы своего нынешнего честолюбия, ибо все их почести и награды – лишь детские игрушки, а в прошлом-то им гордиться было нечем. Будь жанр философского романа в моде, можно было бы написать прекрасную книгу, как одна и та же душа предстает перед нами в самых разных периодах мировой истории.

Но вернемся к нашему мистеру Додсворту – и почтим его еще несколькими словами, прежде чем попрощаться с ним. Мы умоляем его более не скрываться во тьме безвестности, а коль скоро широкая огласка ему претит, то нижайше просим хотя бы связаться с нами. Тысячи вопросов терзают нас – и хорошо бы получить на них ответ. Если он опасается, что его старомодные привычки и несовременный облик навлекут на него насмешки, мы горячо желаем его уверить, что для нас суетная внешность не имеет ни малейшего значения, а ценен лишь богатый внутренний мир благородной личности.

Конечно, все эти призывы имеют смысл в том случае, если мистер Додсворт еще жив. Быть может, он уже покинул нас; быть может, он открыл глаза лишь для того, чтобы смежить их навеки; быть может, его бренная плоть оказалась не в силах приспособиться к нашему времени. И после своего чудесного воскрешения, вздрогнув и обнаружив себя на полпути между жизнью и смертью, не сумев установить связь между своей душой и нынешним миром, он послал солнцу последнее «прости». К могиле его провожали удивленные поселяне и спаситель-доктор, и, возможно, теперь он почивает в той же долине, в которой провел до сего момента столько лет. Возможно, доктор Хотэм почтил его дважды почивший прах скромной могильной плитой, на которой начертано:

Памяти Р. Додсворта, англичанина.

Рожден 1 апреля 1617

Почил 16 июля 18…

Всех лет ему было 187

Если бы эта надпись сохранилась во время каких-то ужасных потрясений, означающих конец прежнего и начало нового мира, сколько бы научных изысканий и ловких спекуляций появилось на основании неопровержимых фактов того, что исчезнувшая с лица земли раса обладала таким солидным долголетием!

Джером К. Джером

Ученый муж

Однажды на Стрэнде я встретил своего знакомого, которого не видел уже несколько лет. Мы прошли вместе до Чаринг-Кросс, пожали друг другу руки и разошлись по своим делам. А на следующее утро я рассказал об этой встрече нашему общему другу и впервые услышал, что тот человек, оказывается, умер шесть месяцев назад.

Естественно, я предположил, что просто перепутал людей, – обычная ошибка для человека с такой плохой памятью на лица, как у меня. Но вот что было по-настоящему удивительно во всем этом: пока мы шли с этим человеком, мы беседовали, и ни разу его ответы не заставили меня усомниться в том, что я говорю со своим старым другом.

Как только я закончил, Джефсон, слушавший меня очень внимательно, спросил, верю ли я в спиритуализм настоящий.

– Это весьма обширный вопрос, – ответил я. – Что ты имеешь в виду, говоря «настоящий»?

– Ну, веришь ли ты в то, что духи мертвецов могут не просто возвращаться к живым по своему желанию, но и взаимодействовать с людьми? Позволь привести пример. Один мой знакомый спиритуалист, здравомыслящий и ни разу не выдумщик, рассказал мне о том, что стол, через который он часто разговаривал со своим покойным другом, однажды ночью сам по себе сдвинулся с места и прижал его к стене. Ну что, может ли кто-то из вас поверить в это или нет?

– Я могу, – отозвался Браун. – Но прежде, чем я приму это как правду, я бы хотел познакомиться с твоим другом, что рассказал эту историю. Говоря проще, – продолжил он, – мне кажется, что разница между тем, что называется обычным, и сверхъестественным – это просто степень частотности происшествий. Учитывая, что есть вещи, не признавать которые просто глупо, нелогичным будет и не верить тому, что невозможно опровергнуть.

– Со своей же стороны, – подхватил Мак-Шонасси, – я могу поверить в способность наших призрачных друзей взаимодействовать с нами куда охотнее, чем в то, что они желают этим заниматься.

– Ты имеешь в виду, – переспросил Джефсон, – что не можешь понять, почему дух, не обремененный излишней вежливостью и социальной ответственностью, хочет проводить вечера за детскими разговорами в комнате, полной до ужаса скучных людей?

– Именно это я понять и не могу, да, – подтвердил Мак-Шонасси.

– Я тоже, буду честен, – сказал Джефсон. – Но думал я совсем о другом. Скажем, человек умер, не сделав того, чего хотел всем сердцем. Как думаете, его душа может вернуться сюда и закончить начатое?

– Ну, – ответил Мак-Шонасси, – если кто-то сможет доказать, что призракам не наплевать на происходящее в нашем мире, то куда правдоподобнее будет выглядеть вариант, при котором душа вернется сюда, чтобы закончить свои дела, как ты и предположил, а не для того, чтобы заняться всякими розыгрышами вроде пугания нервных девиц воем и лязганьем. Но к чему ты клонишь вообще?

– А к тому… – произнес Джефсон и, развернув стул спинкой вперед, уселся на него верхом, положив руки на спинку. – Этим утром старый французский доктор рассказал мне одну историю. Фактов там немного, и они весьма просты. Все, что известно, можно прочитать в парижских полицейских рапортах шестидесятидвухлетней давности. Однако самая важная часть дела неизвестна и никогда известна не будет.

История эта начинается с того, что один мужчина сильно насолил другому. Чем именно, не знаю. Однако я склоняюсь к мысли о том, что в истории была замешана дама. Думается мне, что тот, кому насолили, испытывал к тому, кто ему насолил, пылкую ненависть, которая нечасто поджигает мозг мужчины, если только пламя это не раздуто женским дыханием.

В любом случае, это просто предположение, да и речь не о том. Обидчик сбежал, и обиженный пустился в погоню. Это была гонка что надо: у первого мужчины было преимущество в день, дорогой был весь мир, а ставкой – его жизнь.