Чтение онлайн

Притворившись, что я полностью поглощен нашими экспериментами, я испросил некоторый отпуск от моей смертельно интересной работы. В это время я упорно работал в лаборатории, а отец мой был слишком увлечен вивисекцией, производимой над многочисленными зверьками, которых ему во множестве наловили его черные помощники, чтобы обращать внимание на то, чем занят его двуногий «подопытный кролик».

Я построил свою теорию на двух допущениях. Во-первых, меня привлек электролиз – разложение воды на кислород и водород с помощью электричества. Во-вторых, я уповал на силу, противоположную гравитации, которую Астор нарек «апергией». Земное притяжение просто притягивает объекты друг к другу без того, чтобы совмещать их, также и апергия есть простое отталкивание. Атомное и молекулярное притяжение не только притягивает объекты, но и объединяет их. Именно противоположность этого – или воистину дезинтегрирующую силу – я желал не только открыть, но и подчинить своей воле. Потому-то молекулы водорода и кислорода, реагируя друг на друга, разделяются и сливаются в новом элементе, образуя воду. Электролиз заставляет эти молекулы разделиться и продолжить свое существование в качестве двух отдельных газов. Сила, которую я жаждал отыскать, должна была воздействовать не только на эти два газа, но и на все элементы, какие только существуют. О, если бы мне удалось заманить своего отца туда, где действуют эти силы, – он бы мгновенно расщепился на атомы и разлетелся бы по всему острову. Но следует понимать, что силы, которыми я в конце концов овладел, не уничтожали материю – аннигиляции подлежала только форма. Неорганическая материя никак не реагировала на мои смертоносные лучи, но для любой органики последствия были фатальны. Сперва меня это озадачило – хотя, будь у меня больше времени на осмысление данного феномена, я бы наверняка все понял. Поскольку количество атомов в органических молекулах куда больше, чем в самых сложных минеральных молекулах, органические соединения характеризуются нестабильностью и той легкостью, с которой их расщепляют физические силы и химические реагенты.

Я создал специальные магниты, присоединил к ним две мощные батареи – и в моих руках оказался аппарат, генерировавший обе эти огромные силы одновременно. Каждая из них по отдельности была абсолютно безвредной, но, соединившись в некоей невидимой точке, они превращались в невообразимое оружие. Проверив успешность своего изобретения на практике (и попутно чуть не аннигилировав самого себя), я устроил свою смертоносную ловушку. Установив магниты так, чтобы дверной проем моей комнаты стал зоной смерти, и положив возле кровати кнопку, запускавшую аппарат, я лег в постель, как в засаду.

Темнокожие охранники все еще стерегли мою спальню, сменяясь поочередно. Я нажал кнопку, как только вошел первый из них. Сон уже было сморил меня – как вдруг сладкой музыкой в ушах раздалось звяканье металла о пол. Посреди прохода валялся ошейник Дэна – сенбернара моего отца. Мой надсмотрщик бросился, чтобы поднять его, – и исчез как мимолетный ветерок, только одежда его кучкой валялась на полу. В воздухе еле заметно пахнуло озоном, но коль скоро ведущими соединениями его тела были кислород, водород и азот – газы без цвета и запаха, – то никаких других признаков исчезновения не было. Стоило мне выключить электричество и убрать одежду с пола, я обнаружил горстку углерода – жженого угля – и прочие твердые элементы вроде серы, калия и железа. Переустановив ловушку, я снова забрался на кровать. В полночь я встал, вымел остатки второго темнокожего – и мирно проспал до самого утра.

Я проснулся от резкого крика – это мой отец звал меня из лаборатории. Я рассмеялся про себя. Некому было разбудить его – и он проспал. Я слышал, как он шел ко мне, желая меня поднять, и сел в постели, чтобы не пропустить апофеоз моего плана. Отец на секунду замер перед входом – и шагнул в небытие. Пуфф! Это было похоже на ветер, что веет среди сосен. Отец исчез. Его одежда свалилась на пол причудливой кучкой. Помимо озона, я учуял едва ощутимый чесночный запах фосфора. Его одежду запорошила крохотная горстка твердых элементов. Это был конец. Целый мир распахнулся передо мной – моих мучителей больше не было.

Чарльз Диккенс

Сигнальщик

– Эге-гей, там, внизу!

Когда он услышал голос, зовущий его, он стоял у двери своей будки с флагом в руке, накрученным на короткое древко. Наверное, учитывая рельеф, можно было бы подумать, что человек сразу посмотрит наверх, однако вместо того, чтобы поднять голову, он развернулся и посмотрел вниз, на пути. Что-то в этой его манере было примечательно, но я, хоть убей, не мог понять что. Но так или иначе, мое внимание он к себе привлек, даже несмотря на то, что он был внизу, а я стоял на холме и закатное солнце ослепляло меня, так что мне пришлось прикрыть глаза рукой, чтобы разглядеть его.

– Эге-гей! Внизу!

Отвернувшись от путей, он поднял голову и увидел меня, стоявшего намного выше.

– Скажите, здесь есть путь, по которому я могу спуститься к вам и поболтать?

Он посмотрел на меня, ничего не ответив, а я глядел на него, но не повторял своего вопроса. Затем началась еле заметная вибрация в воздухе и земле, переросшая в дикую пульсацию, от которой я отшатнулся, словно меня силой потянуло вниз. Когда дым от скоростного поезда, что поднялся даже до моей высоты, пронесся мимо меня, начал скрываться за горизонтом и рассеялся, я посмотрел вниз и увидел, как сигнальщик накручивал флаг, который достал для машиниста, обратно на стержень.

Я повторил свой вопрос. После паузы, во время которой он оценивающе смотрел на меня, он показал свернутым флажком в сторону, примерно на двести-триста ярдов от меня. Я крикнул: «Понял!» – и пошел к тому месту. Присмотревшись, я отыскал тропинку, спускавшуюся вниз по склону, и пошел по ней.

Спуск был очень долгим и необычно крутым. Я скользил и еле удерживался на каменной тропке, пока спускался. По этой причине путь оказался достаточно долгим, чтобы я начал размышлять, с каким видом принуждения и неохоты сигнальщик показал мне дорогу.

Когда я спустился достаточно низко, чтобы увидеть его, он стоял на путях, по которым совсем недавно проехал поезд, явно ожидая моего прихода. Кисть левой руки поддерживала подбородок, а локоть ее опирался на правую руку, что лежала поперек груди. От него так веяло ожиданием и осторожностью, что я невольно задержал на нем внимание.

Спустившись к железнодорожному полотну и подойдя поближе, я увидел перед собой угрюмого темнобородого мужчину с землистым смуглым лицом и тяжелыми бровями. Он стоял на посту в самом унылом и одиноком месте, какое можно себе вообразить. По бокам полотна высились стены неуютного, влажного камня, закрывающие обзор, так что видно было лишь узкую полоску неба; с одной стороны простиралось лишь бесконечное продолжение той же самой унылой темницы, а при взгляде в противоположную сторону, совсем недалеко, красная лампочка семафора зловеще светилась у входа в мрачный черный тоннель, окаймленный варварской кладкой. Так мало солнечного света проникало сюда, что все здесь пропахло кладбищенской сыростью, а из тоннеля дул ледяной ветер, от которого меня пробрала дрожь, как от встречи с чем-то сверхъестественным. Прежде чем сигнальщик обернулся ко мне, я подошел к нему на расстояние вытянутой руки. Не отводя от меня взгляда, он шагнул назад и предостерегающе вскинул руку.

Я сказал ему, что работа у него, пожалуй, одинокая – я сразу понял это, взглянув на него сверху. Посетители тут, скорее всего, неожиданность, но хотелось бы верить, что приятная. Полагаю, я показался ему малым, который довольно долго был зажат в тиски повседневности и вдруг недавно от них освободился, – так, в сущности, и было, и теперь все явления мира вызывали во мне живой интерес. Собственно, по этой причине я и заговорил с ним, но не уверен, удалось ли мне подобрать правильные слова: признаюсь, было в этом человеке нечто, что меня отталкивало и почти пугало.

Он внимательно рассматривал красный фонарь на въезде в туннель, как будто выискивал в нем какой-то изъян, а потом перевел взгляд на меня.

Я спросил его, должен ли он следить и за семафором.

Он отозвался: конечно должен, это же очевидно.

Чудовищная мысль промелькнула у меня при взгляде на его лицо: мне померещилось, будто передо мной не совсем человек – скорее, призрак. Тогда-то я и подумал: не вселился ли в него некий дух? Я тоже отступил на шаг. Но при этом вдруг уловил в его взгляде скрытый страх. Это приободрило меня.

– Вы так смотрите на меня, – заметил я, – будто боитесь.

– У меня есть такое чувство, – вымолвил он, – словно… Словно я вас уже видел.

– Где же?

Он указал на красный огонек семафора.

– Там? В туннеле? – переспросил я.

Он смотрел на меня очень пристально и не проронил ни слова. Но я понял его ответ: да.

– Друг мой, да что бы мне там было делать? Мы оба с вами можем поклясться, это совершенно невозможная вещь!

– Да, наверняка можем, – согласился он. – Да. Совершенно точно. Можем поклясться.