Чтение онлайн

Он вытащил платок и утер пот со лба.

– Если я пошлю сигнал тревоги в любом из направлений или в обоих сразу, я ничем не смогу подтвердить свои слова! – Он вытер влажные ладони. – У меня будет много проблем, а толку никакого. Они решат, что я свихнулся. Ну сами представьте, сообщение: «Опасность! Берегитесь!» Ответ: «Что случилось? Где опасность?» Сообщение: «Я не знаю. Но ради бога, будьте настороже». Меня уволят, конечно, а что им еще останется?

Очень грустно было видеть его душевные терзания: он мучился, потому что не знал, как исполнить возложенную на него миссию. Мысль о том, что должно произойти что-то ужасное, не давала ему покоя.

– Когда он впервые появился у семафора, – продолжил сигнальщик, нервно убирая волосы со лба и потирая виски: он был близок к панике, – отчего же он не сказал мне, где будет авария, если уж ей суждено было произойти? Отчего он не дал понять, как ее предотвратить, если ее можно было предотвратить? А во второй раз, когда он стоял, закрыв лицо руками, – отчего было не сказать: она умрет, пусть останется дома! И если оба раза он приходил лишь для того, чтобы я уверовал в серьезность его предупреждений, то почему сейчас он не может сказать мне, в чем дело? Помоги мне, Боже, я же простой сигнальщик на обычной станции. Почему он не явится кому-нибудь, у кого есть реальная власть что-то изменить, кому поверят, в конце концов?

Я смотрел на него, полностью подавленного отчаянием, и думал, что единственное, что мне надлежит, – это ради общественной безопасности и человеколюбия привести беднягу в чувство. И оттого, отложив в сторону все размышления о реальности или нереальности происходящего, я с жаром принялся убеждать собеседника, что усердное и честное выполнение своих обязанностей есть достаточно благое дело, и коль скоро он скрупулезно следует имеющимся у него инструкциям, он вправе считать себя хорошим сигнальщиком и образцовым работником железной дороги. Эта мысль оказала более благотворное действие на моего собеседника, чем попытка разубедить его в реальности явлений призрака. Он успокоился. Ближе к ночи он все чаще вынужден был прерывать наши беседы и приступать к своим обязанностям, и примерно в два часа мне пришлось его покинуть. Я предложил ему остаться с ним до утра, но сигнальщик и слушать о том не хотел.

Ну что ж, не буду скрывать, что, уходя, я то и дело оглядывался на семафор, что красный фонарь мерцал особенно зловеще и что я вряд ли смог бы спать спокойно, если бы кровать моя стояла в паре шагов от этого чудовищного туннеля. Беспокоила меня и череда несчастных случаев – особенно образ той умершей. Нет причины отпираться: все это меня угнетало.

Но неотвязнее всего преследовал меня вопрос: что же мне делать теперь, как распорядиться откровенностью моего приятеля-сигнальщика? Сейчас он разумен, внимателен и собран, но долго ли он сможет оставаться таковым, коль скоро его нервы и рассудок настолько расстроены? Спору нет, его должность невелика, но все же он лицо ответственное – и я бы не поручился, что он и впредь будет тем же отличным сигнальщиком, каким я его видел.

Однако я бы почувствовал себя предателем, если бы донес до его начальства все эти сомнительные истории с призраками, поскольку это выглядело бы так, словно я злоупотребил доверием собеседника, поэтому я твердо решил поговорить с ним и убедить – разумеется, анонимно и в моей компании – сходить на прием к лучшему местному врачу, который мог бы оказать ему помощь в столь деликатном вопросе, как душевное здоровье. Он предупредил меня, что с завтрашнего дня сменится распорядок его дежурства, так что он сдаст вахту примерно через час после рассвета, а вернется обратно уже после заката. Мы договорились, что я приду в указанное время.

Вечер следующего дня был чудесен, и я вышел пораньше, чтобы насладиться прогулкой. Солнце заходило, когда я пересек поле, выходя к тропинке, спускающейся к станции. Я решил пройтись еще немного – полчасика, не больше, – перед тем как встретиться с сигнальщиком.

Подойдя к краю обрыва, я почти машинально бросил взгляд на пути – ровно с того самого места, откуда впервые окликнул моего приятеля. Как описать дикий свой ужас, когда я увидел перед зевом туннеля, прямо на рельсах, человека? Он отчаянно размахивал правой рукой, а левой прикрывал лицо.

Сверхъестественный страх, объявший меня, отхлынул, когда я понял, что мужчина на путях был и вправду человеком, а неподалеку стояли еще несколько людей, и именно им отчаянно махал мужчина на рельсах. Семафор еще не горел. У семафорного столба стояла небольшая брезентовая палатка, которой я раньше не видел. Размером она была не больше кровати.

Я буквально слетел вниз по железнодорожной лесенке, терзаемый виной за то, что покинул сигнальщика одного, никого не предупредив о том, в каком он состоянии.

– Что случилось? – спросил я.

– Сигнальщик погиб этим утром, сэр.

– Который стоял на этом посту?

– Он самый, сэр.

– Мой знакомый?

– Вы можете опознать его, сэр, если он ваш знакомый, – ответил мне один из мужчин, обнажив голову и приподнимая край брезента. – Лицо-то у него не пострадало.

– Как? Как это могло произойти? – повторял я, переводя глаза с одного на другого из них, когда брезент вновь опустили.

– Его сбил локомотив, сэр. Он был лучшим сигнальщиком во всей Англии. Бог знает, почему он оказался на этих рельсах. Средь бела дня все произошло. Он стоял с зажженным фонарем, и когда поезд вылетел из туннеля за его спиной… все и случилось. Вон тот парень на рельсах – он машинист – как раз и показал, как все было. Том, покажи джентльмену еще раз.

Человек в грубой черной форме, которого назвали Томом, отошел к самому зеву туннеля.

– Поезд только повернул, сэр, – сказал он. – Я его видел, как под лупой. Времени уже не было, чтобы сбросить скорость. Но я же знал, какой он осторожный малый. Свистка он словно не слышал, я его выключил и кричал ему что есть мочи: «С дороги!»

Я содрогнулся.

– Чистый ужас, сэр! Я кричал ему, и лицо закрыл, чтобы не видеть, и рукой ему махал до самого конца – все без толку.

Я не стану более говорить об этом, чтобы не акцентировать какие-то отдельные моменты, но не могу не заметить, что именно кричал машинист. Это были не просто те же самые слова, что повторял мне несчастный сигнальщик, но и в точности такие, какими я мысленно (и только мысленно) расшифровал жестикуляцию призрака.

Чарльз Диккенс

Призрак в Гудвуд-парке

Моя свояченица, миссис М., овдовела в возрасте тридцати пяти лет, оставшись с двумя дочерьми, которых она очень любила. Ее покойный супруг занимался торговлей тканями в Богнаре, и после его кончины она сама управляла делом. Миссис М. была хороша собой, и потому за ней ухаживали несколько джентльменов. Среди всех своих поклонников она выделяла мистера Бартона. Что до моей жены, то ей, напротив, мистер Бартон никогда не был симпатичен, и она не считала нужным скрывать свое мнение, не раз говоря сестре, что этому молодчику только и нужно, что сестрин магазинчик. Мистер Бартон находился в довольно стесненных обстоятельствах, и моя жена считала, что выгодный брак был для него единственным шансом улучшить свое финансовое положение.

23 августа 1831 года миссис М. должна была отправиться с мистером Бартоном на пикник в Гудвуд-парк, резиденцию герцога Ричмондского, который любезно предоставил в этот день свои земли в публичное распоряжение. Моя жена испытывала некоторое раздражение по этому поводу и заметила, что, по ее мнению, сестрице следовало бы остаться дома, присмотреть за детьми и уделить больше внимания делам. Однако миссис М. придерживалась другого мнения: она распорядилась по поводу своего магазина и вынудила сестру пообещать, что та присмотрит за племянницами.