Чтение онлайн

— Какая она моя? Однако в каждом из этих случаев она сыграла свою роль. И во многих других. Прямые контакты с людьми всегда результативны. Опрашивая людей, Катя вышла на заведующего оптовой базой, матерого ворюгу. Того, что у него отобрали, хватит, чтобы мне и ей платить зарплату до двухтысячного года. А как мы перевоспитали одного гинеколога! Он машину продал, по сусекам прошелся и двадцать тысяч вернул государству.

— А взял он сколько?

— Не считал, папа. И он не считал. Что ты, папа! Главного я тебе так и не сообщил. Мы организовали недельные курсы для партактива. Сообща изгоняем из приемных пренебрежение к людям, волокиту. Ты верно заметил: один я мало чего стою.

— Рад, что ты нашел себя. — Он улыбнулся так доверительно, так располагающе, что у меня екнуло сердце.

— Признаю, вы взбудоражили город, — заявил Отчимов, демонстрируя душевное ко мне расположение. Умел ли он улыбаться искренне, как улыбаются ребенку, матери, прекрасной незнакомке? — Сегодня мне в четырех местах сдачу дали до копейки. Так можно к чему-то прийти, а?

— К чему-то, чего не было раньше? — спросил Николай Петрович.

— Да. Вы — мастер находить и штопать прорехи.

Солнечные лучи щедро падали на густые волосы Отчимова. Мартовское солнце было сильное, дружеское. Из бекабадского сужения, как из трубы, дул мощный ветер. Камыш не шумел, его еще не было, но деревья гнулись.

— Есть поручение? — задал Ракитин наводящий вопрос. В общении с Отчимовым он усвоил независимый тон, который поначалу немало смущал и раздражал Сидора Григорьевича.

— Я пригласил вас для гимнастики ума пятиминутной, — сказал Отчимов. — Вас когда-нибудь награждали?

— Нет, — сказал Николай Петрович.

— Меня награждали, — сказал Сидор Григорьевич и стал светлее лицом.

Ракитину вдруг показалось, что перед ним — мальчик, взъерошенный и тщеславный, отчаянно стремящийся к лидерству в своем дворе, на улице, в классе.

— Так у вас заслуги! — продолжил Николай Петрович.

— Еще бы! — без ложной скромности согласился Сидор Григорьевич. — Я слыхал, Хмарина представляют к «Знаку Почета». А почему не вас?

— Рано, — сказал Николай Петрович, делая вид, что не понимает затаенной мысли шефа. — Я тут залетная птичка. Ваши, заметьте, слова, недавние. Ну, покрутился, покопал немного.

— Нужно бы вас! — повторил Сидор Григорьевич, словно взвешивая сделанное Ракитиным и Хмариным. — Ваша метода — это карьера и орден.

— К тому и другому равнодушен. Я знаю прекрасных работников и замечательных людей, которые не удостоены наград. Они нисколько не хуже тех, у кого грудь в орденах. Они им ни в чем не уступают.

— В вас говорит уязвленное самолюбие. Червячок небось уже поднял голову? Уже гложет? То-то же. Не возьму в толк, чего это Абдуллаев так возвышает Хмарина. Этот развратник Валиев — его недогляд. У него кругом недогляды.

— А у вас? — невинно так спросил Николай Петрович.

— Я, к вашему сведению, еще глубоко пашу, а опыт ветеранов — национальное достояние. Можете в Москве проконсультироваться, если я для вас не авторитет.

— Хмарин силен, и быть ему вторым секретарем Чиройлиерского горкома партии, — подлил масла в огонь Ракитин.

— Быть, быть… А вот и не быть! Невозможно это. Совершенно невозможно. И не нужно. Невероятная чушь! Но откуда вы взяли, что — быть?

— Чувство у меня такое.

— Черт знает что! Ерунда! Мистерия! Чтобы я, который на десять голов выше его, получал от него указания? К ордену его представлять и то неэтично, а вы ему еще и карьеру прочите.

— Он поднимется всего на ступеньку выше.

— Абдуллаеву совершенно изменило чувство меры.

— Вам неприятно?

— Я удручен. Я подумал, что и вам это неприятно. Ведь вас несправедливо обошли. Абдуллаев бы прислушался к вашему мнению, он вас уважает.

— Уважает? — стал размышлять вслух Николай Петрович. — Уважение первого секретаря — это, Сидор Григорьевич, уже награда. Я обязательно скажу ему, что рад за Хмарина, что его выбор на редкость объективен.

— Колетесь все, ершитесь! Мое к вам расположение игнорируете. Хмарин, конечно, выскочка, щенок сопливый. И интриган! — добавил он. Это было совсем уже несправедливо, но он не замечал, что перегибает. — И Абдуллаев такая же выскочка. Секретарь горкома, а…

— Зачем вы? — сказал Николай Петрович. — Неужели вам потом не бывает стыдно? Абдуллаев света прожекторного не любит, зато надежен, как автомат Калашникова.

— Абдуллаев аморфен!

— Как вы обманываетесь на его счет! Вы откровенно заблуждаетесь. Кстати, он один из немногих решился на мой эксперимент. Отнесем это к его полной аморфности?

— Я бы на его месте тоже разрешил. Подумал бы о дивидендах и сразу разрешил. А на своем месте мне не было никакого резона разрешать. Глубоко убежден: Абдуллаев — не личность.

— Он не личность, — сказал Николай Петрович, — если под личностью подразумевать пресс, кувалду. Если же иметь в виду умение работать, умение сплачивать людей, растить в них сильное и высокое и подавлять низменное, если иметь в виду всю сумму человеческих качеств, он — личность сильная и самобытная.

— Не личность! — Сидор Григорьевич настаивал на своем со странным упорством, впрочем, всегда ему присущим. — Вот Тен личность. Но и его я бы не стал представлять к ордену. Он сюда первых гектарщиков привел. Всю эту рвань вокзальную совком поддел — и сюда. А потом брысь в сторонку. «Я не такая, я жду трамвая!» Но уже поздно себя реабилитировать. А возьмем его партийную организацию! Она и по сей день бездействует!

— Это вы моими сведениями оперируете?

— И вашими тоже.

— Объявляю вам: они устарели.

— Не пойму я вас. То компрометирующий материал на Тена ищете, каждую соломинку в гнездо тащите, то сами себя опровергаете.

— Хмарин многое сделал, чтобы партийная организация заработала нормально. И Тену глаза открыл. С секретарем полная метаморфоза произошла. Пашет, сеет и жнет — лучше не надо. И, обратите внимание, нигде по этому поводу не прозвучало ни единого слова похвальбы.

Сидор Григорьевич поморщился, словно кислое проглотил и не заел сладким. Но от Ракитина он теперь терпел многое. Общение с ним позволяло ему выразить себя. Бессловесные слушатели не будили его мысль.

— И еще в одном я хотел бы защитить Ивана Харламовича, — сказал Николай Петрович, довольный тем, что сам направляет беседу. — Вы чуть ли не ежедневно идете к нему с протянутой рукой: дай машину, дай сауну, дай подписку на классика. Он с большой неохотой делает вам все эти одолжения.

— Откуда вы знаете?