Чтение онлайн

— По себе сужу. Я бы закипал от каждой такой просьбы.

— Он — не вы. Думаете, когда он со своими гектарщиками здесь носился, к его рукам ничего не липло? Если он от производства, от подчиненных своих берет все, чтобы его завтрашний рубеж был выше сегодняшнего, то как он может отказаться от того, что само идет в руки? Мне много лет, но такого феномена я еще не наблюдал.

— Тен не грел и не греет на сезонниках руки.

— Вот как? Я такими сведениями не располагаю.

— Но вы не располагаете и другими сведениями.

Сидор Григорьевич широко раскрыл глаза. У него вообще не было никаких сведений, но он весь оброс слухами. Ракитин же и Носов разыскали первых сезонников, приглашенных Теном и ставших затем кадровыми рабочими совхозов, и те в один голос заявили, что тогда поборов не было. Они сообщили, когда начались поборы, и назвали фамилии, и эти сведения совпали с теми, которыми уже располагал Носов. На Тена не пало ничего.

— Вам с Теном неуютно, — сказал Николай Петрович, развивая свою мысль. — Тен сложен для непроизводственных контактов. У вас, пожалуй, не было и чисто производственных точек соприкосновения. Но вы чувствовали его глубоко скрываемое нерасположение к вам. Вы объясняли это соперничеством. Помилуйте, в чем? Разве Тен вам соперник? Он — глыба, уникум.

— Не смейте унижать меня! — крикнул Сидор Григорьевич. — Я запрещаю вам унижать меня.

— Роли переменились. Когда-то я просил вас об этом же. Но вот что более чем странно. Вы такой неуязвимый, словно сотканы из легко расползающегося волокна.

— Я могу распушить вас одним приемом.

— Недозволенным, разумеется?

— Какая разница. Важен результат.

— Нет, — не согласился Николай Петрович. — Не можете. И вы это знаете. Дело не в том, что я прочно сижу, а в том, что есть рамки поведения, которые сегодня вам не переступить без того, чтобы все этого не увидели.

— Подкованный вы человек! Эх, мне бы в руки ваш багаж в свое время!

Его точка зрения на далекое и невозвратное была Ракитину очень понятна.

— Вы у Тена дома не были?

— Заглядывал. Скудный у него домишко. Картинки какие-то серые, пустые. А он прямо упивается ими.

— Во-во! Я об этих картинках.

— Мазня. Цветовой хаос. Где что, что с чем — гадай и воображай.

— А я хотел сказать, что весь Тен — в этих двух полярно противоположных картинах. Объяснить хотел. Вижу теперь — не поймете.

— Мазню эту? Нет, не пойму. Я еще не спятил.

— А я бы хотел, чтобы вы это понимали.

— Время какое-то муторное, — сказал Сидор Григорьевич, меняя тему. — Что-то должно родиться. А что? Состояние, как перед землетрясением. Вроде бы ничего особенного, все как всегда. А вдруг замечаю: нет у меня с нужным человеком общего языка. Был, был общий язык только что, шел этот человек у меня на поводу и вдруг взбрыкнул, вырвался и отдельно пошел, а мне говорит: «Не люблю». Жизнь моя в последние дни вот из таких утрат состоит. Вдруг — тишина. Не спешат ко мне вчерашние друзья, словно ветер какой зловредный прошелестел, словно молва недобрая поработала.

Николай Петрович впервые увидел растерянность и незащищенность человека, никогда не знавшего растерянности и незащищенности. Но жалость не обуяла его, и сострадания он не ощутил. Он знал, чего стоила и во что обошлась другим постоянная нацеленность Отчимова на личный успех, его ни на чем не основанное, застарелое пренебрежение к людям.

— Времена меняются, — согласился он, тихо радуясь очистительному ветру перемен. — Знаете, на что всю жизнь надеется огромное большинство человечества? Именно на это.

— Вам я признаюсь: я очень тоскую по тому, что было. Эх, как я тогда заводского охранника прищучил, ткнув ему в лукавую рожу свой значок! Лучше всего мне работалось, когда указующая рука была твердой и непреклонной, когда ее непререкаемый жест означал истину в последней инстанции. Себя тогда не видели. Зажмуривались и шли, и делали, и все отметали, а тех, кто не мог, не умел, не хотел — в первую очередь. Сильная рука всем задает одно направление, не позволяет отсебятничать.

— По-вашему, страна сейчас нуждается именно в такой направляющей руке?

Ракитин знал, кого и какую руку имеет в виду Отчимов, а Сидор Григорьевич знал, кого имеет в виду Николай Петрович. «И хорошо, что нет сейчас такой руки, и замечательно!» — подумал Ракитин.

— Страна, может быть, и нуждается в твердой, руке, а я уже ни в чем и ни в ком не нуждаюсь. Мы с вами часто не соглашаемся, и поэтому меня тянет к вам, — сказал Сидор Григорьевич. — Люблю строгую линию, контрасты, четкую границу между светом и тенью, своим и чужим.

— По-моему, Сидор Григорьевич, рука, которая сейчас направляет наше общество, это рука в собирательном смысле, не рука одного человека.

— Как вы сказали? Это надо обмозговать. Мое время уходит, — с пугающей простотой реалиста вдруг заявил Отчимов. — Когда вокруг кипят страсти, все чаще ловлю себя на том, что не испытываю ни положительных, ни отрицательных эмоций.

— Эмоциональный нейтралитет? Вы ли это, Сидор Григорьевич? Да как вы можете не показать ближнему, что он мал ростом и вообще неказист духовно и физически?

— Ну, на это меня еще хватает.

— Стране, как я это вижу, очень нужна сильная рука, но не такая, какой эту руку представляете себе вы. Не пригибающая к земле, не превращающая нас в бездумных исполнителей. Нам нужна рука, сильная умением дать нашей энергии выход. Напутствий мы уже получили немало. Теперь нужен звонкий отеческий шлепок, посылающий вперед: иди и действуй, прояви себя, завоюй человеческое уважение!

— Гм! — буркнул Отчимов. Посмотрел в окно. Потом посмотрел в потолок. Перевел невидящий взгляд на Николая Петровича. И снова сказал: — Гм.

Теперь гостиная Ивана Харламовича произвела на Ракитина другое впечатление. Неказистая, почти убогая мебель усиливала воздействие натюрморта Юрия Талдыкина и ветви цветущей вишни, цветущей сакуры на фоне безмятежного неба кисти неизвестного художника. Николай Петрович почувствовал свою беззащитность перед этими нерядовыми полотнами.

— Кажется, ваши картины освобождают от скверны, — сказал он хозяину. — В мое первое посещение вашего дома это до меня не дошло.

— Если бы вы тогда как следует вгляделись в них, вы бы поняли, что не правы.

— Я почувствовал это, но потом. Я хочу извиниться перед вами.

— Держитесь проще, Николай Петрович. Вы здесь для того, чтобы дальше мы были вместе. К сожалению, я не могу показать, где зарыта кубышка с золотом.

— Давайте забудем о том, что я предполагал ее наличие.