Чтение онлайн

— Что, — спросила Кэт, — он имел в виду, сказав: «Подождем, когда явится Утренняя Звезда»?

Лодочник медленно улыбнулся.

— Утренняя Звезда — это имя, — ответил он.

И, казалось, больше он ничего не мог добавить. Но сам символ явно успокоил его и придал сил.

— Почему он приплыл и заговорил с нами?

— Он один из тех, кто служит богу Кецалькоатлю, сеньорита.

— А ты? Ты тоже один из них?

— Кто знает! — сказал лодочник, склонив к плечу голову. И добавил: — Думаю, да. Нас много.

Он смотрел на Кэт черными глазами, светившимися отрешенным блеском, и немигающий этот свет вдруг напомнил Кэт утреннюю звезду, или вечернюю, застывшую в равновесном покое между ночью и солнцем.

— У тебя в глазах утренняя звезда, — сказала она ему.

Прекрасная улыбка озарила его лицо.

— Сеньорита понимает, — сказал он.

Его лицо снова превратилось в темно-коричневую маску, будто из полупрозрачного камня, и он изо всех сил налег на весла. Впереди река расширялась, берега опускались до уровня воды, похожие на отмели, поросшие ивами и тростником. Над ивами виднелся квадратный белый парус, словно поднятый на суше.

— Озеро так близко? — спросила Кэт.

Лодочник торопливо отер пот, струившийся по лицу.

— Да, сеньорита! Парусные лодки ждут ветра, чтобы войти в реку. Мы поплывем по каналу.

Он повел головой, указывая на узкий извилистый проход в высоких тростниках впереди. Кэт вспомнила маленькую речку Анапо: та же неразгаданная тайна. Лодочник с застывшей на его бронзовом лице гримасой печали, смешанной с возбуждением, греб что есть силы. Водяные птицы спешили заплыть в тростники или поднимались на крыло и описывали круги в голубом воздухе. Ивы свешивали влажные ярко-зеленые ветви над голой иссушенной землей. Небрежно поднимая то правую, то левую руку, Виллиерс направлял лодочника, чтобы тот не ткнулся в мель в извилистой узкой протоке.

Наконец-то Виллиерс мог делать что-то полезное и несколько механическое, что дало ему повод почувствовать себя свободно и уверенно. И к нему вернулась его американская манера толстокожего превосходства.

Более тонкие вещи были недоступны его пониманию, и когда он спрашивал Кэт о чем-то, она делала вид, что не слышит. Она чувствовала неуловимое, нежное волшебство реки, нагих мужчин в воде, лодочника, и ей невыносимо было объяснять это непробиваемо беспечному американцу. Она до смерти устала от американского автоматизма и американской беспечной тупости. Ее от всего этого тошнило.

— Очень статный парень, тот, что задержал нашу лодку. Что, кстати, ему было нужно? — спросил Виллиерс.

— Ничего! — отрезала Кэт.

Они выплывали мимо раздавшихся желто-глинистых окаменевших берегов, по набегавшей мелкой ряби, на простор озерного белого света. С востока подул ветерок разошедшегося утра, и поверхность неглубокой, прозрачной, сероватой воды пришла в движение. Она была рядом, можно коснуться рукой. Ближе к открытой воде осторожно выступили вперед большие квадратные паруса, а за бледной, цвета буйволовой кожи, пустыней воды голубели далекие четко очерченные силуэты холмов на противоположном берегу, бледно-голубых из-за многомильного расстояния и, тем не менее, отчетливо видимых.

— Теперь будет легче, — сказал лодочник, улыбаясь Кэт. — Теперь течения нет.

Он ритмично греб, умиротворенно погружая весла в подернутую мелкой рябью и белесую, как сперма, воду. И в первый раз Кэт почувствовала, что ей открылась тайна индейцев, необыкновенная и непостижимая нежность между сциллой и харибдой насилия; маленькое висящее в воздухе совершенное тельце птицы, машущей в своем полете крыльями: крылом грома и крылом молнии и ночи. Но посредине между светом дня и чернотой ночи, между вспышкой молнии и ударом грома парит оно, спокойное, мягкое тельце птицы, вечно. Тайна вечерней звезды, сияющей безмолвно и далеко между солнцем, изливающим пламя, и бескрайней кипящей пустотой поглощающей ночи. Великолепие наблюдающей внимательно утренней звезды, что смотрит с высоты между ночью и днем, блещущий ключ к двум противоположностям.

Такого рода хрупкая, невинная взаимная симпатия, почувствовала она, возникла между нею и лодочником, между нею и молодым мужчиной, разговаривавшим с нею, стоя в воде. И она не желала, чтобы Виллиерс разрушил ее своими американскими шуточками.

Послышался плеск воды, разбивающейся обо что-то. Лодочник показал на canoa, индейскую лодку с парусом, накренившись, лежавшую на мели у берега. Стихший ветер оставил ее здесь, и теперь она должна была ждать, пока ветер не станет крепче и не поднимется вода. Появилась другая лодка, осторожно пробиравшаяся между отмелей к истоку реки. Она выше своих черных долбленых бортов была нагружена petates, индейскими тростниковыми циновками. Босые индейцы в высоко закатанных широких белых патанах и рубахах, распахнутых на бронзовой груди, отталкиваясь шестами от мелей, начавших скрываться под водой, вели лодку, то и дело мелко, как птицы, дергая головой, чтобы не свалились их огромные шляпы.

За лодками, ближе к озеру, виднелись камни, которые обнажила отступившая вода, и силуэты необычных, похожих на пеликанов, неподвижно стоящих птиц.

Они вошли в бухточку и приближались к гостинице. Она стояла на запекшемся берегу, над бледно-коричневой водой — длинное низкое здание среди нежной зелени банановых и перечных деревьев. Берег во все стороны был белесый и омертвело сухой, сухой до омертвелости, и на невысоких холмах потусторонне темнели колонны кактусов.

Виднелась обвалившаяся пристань, подальше — лодочный сарай, кто-то в белых фланелевых брюках стоял на грудах кирпича, оставшихся от пристани. На гладкой воде, как пробки, качались утки и какие-то черные водяные птицы. Дно было каменистое. Лодочник неожиданно притормозил и развернул лодку. Закатал рукав и, перегнувшись через борт, стал шарить по дну. Быстрым движением подхватил что-то и выпрямился. На его светлой ладони лежал маленький глиняный горшочек, покрытый коркой отложений.

— Что это? — спросила она.

— Ollita [50] богов, — сказал он. — Древних мертвых богов. Возьмите, сеньорита.

— Позволь мне купить его.

— Нет, сеньорита. Он ваш, — ответил лодочник с тем чувством оскорбленной мужской гордости, которое иногда мгновенно вспыхивает в индейце.

Горшочек был грубоватой работы, неровный и шершавый.

— Смотрите! — лодочник взял горшочек, перевернул его, и она увидела глаза и уши торчком.

— Кошка! — воскликнула она. — Это кошка.

— Или койот!

— Койот!

— Дайте-ка взглянуть! — попросил Виллиерс. — О, ужасно интересно! Думаешь, он старинный?

— Он старинный? — спросила Кэт.

— Времен древних богов, — ответил лодочник и, вдруг улыбнувшись, добавил: — Мертвые боги не едят много риса, им нужны только маленькие горшочки, пока они — кости под водой. — И посмотрел ей в глаза.

— Пока они кости? — повторила она. Но тут поняла, что он имеет в виду скелеты бессмертных богов.

Они поравнялись с пристанью или, верней, с грудами кирпича, оставшимися от того, что когда-то было пристанью. Лодочник прыгнул в воду и крепко держал лодку, пока Кэт и Виллиерс выбирались на берег. Потом вскарабкался и сам, неся их багаж.

Подошли мужчина в белых брюках и с ним слуга. Это был хозяин гостиницы. Кэт расплатилась с лодочником.

— Adios [51] , сеньорита! Может, встретите Кецалькоатля.

— Да! — крикнула она. — До свиданья!

Они поднялись по склону между лохматыми банановыми деревьями, чьи потрепанные листья успокаивающе шелестели над головой под легким ветром. Висели грозди зеленых плодов, изгибающихся вверх, к пурпурному бутону.

Подошел немец хозяин: молодой сорокалетний мужчина с голубыми глазами, тусклыми и холодными за стеклами очков, хотя булавочные зрачки пронзали прибывших. Явно немец, много лет проживший в Мексике — в уединенных местах. Напряженный взгляд, отражающий страх души — не физический страх — и поражение, взгляд, свойственный европейцам, которые долго противостояли не сломленному духу места! Но воля уступила место поражению в душе.