Чтение онлайн

И отвернулся, глядя вдаль надменно и пренебрежительно.

— По-другому, да? — сказал он. — Но в некотором смысле так же. Он лучше знает, что такое Мексика. Лучше знает, каков я. Епископ Северн не знал настоящей Мексики: да и как он мог знать ее, ведь он был истинный католик! Дон Рамон же знает настоящую Мексику, да?

— А что такое настоящая Мексика? — спросила она.

— Ну… вам нужно спросить дона Рамона. Я не могу этого объяснить.

Она сказала, что хочет поехать на озеро, и спросила, что он думает об этом.

— Да! — оживился он. — Туда стоит поехать! Вам понравится. Доедете до Орильи, да? — возьмите билет на иштлауаканский поезд. В Орилье есть гостиница, принадлежащая немцу. Из Орильи моторный катер за несколько часов доставит вас в Сайюлу. А там найдете дом, где сможете остановиться.

Она видела: он хочет, чтобы она съездила на озеро.

— А далеко ли от Сайюлы гасиенда дона Рамона? — поинтересовалась она.

— Совсем близко! Примерно час на лодке. Он сейчас там. А в начале месяца я со своей дивизией буду в Гвадалахаре: там теперь новый губернатор. Так что я тоже буду поблизости.

— Это чудесно, — сказала она.

— Вы так думаете? — быстро спросил он.

— Да, — осторожно ответила она, медленно взглянув на него. — Было бы жаль не иметь возможности общаться с доном Рамоном и с вами.

Брови его едва заметно сошлись, надменно, неприязненно, заносчиво и в то же время с выражением страстной тоски.

— Вам очень нравится дон Рамон? — спросил он. — Хотите узнать его получше?

В голосе его слышалось странное беспокойство.

— Да, — ответила она. — В мире теперь знаешь так мало людей, которых можно уважать — и немного побаиваться. Я немного побаиваюсь дона Рамона — и очень уважаю его, — закончила она с неподдельным жаром.

— Это хорошо! — воскликнул он. — Это очень хорошо! Он достоин уважения как никто в мире.

— Возможно, так оно и есть, — сказала она и медленно посмотрела ему в глаза.

— Да! Да! — нетерпеливо закричал он. — Это так. Вы еще убедитесь в этом. И вы нравитесь дону Рамону. Он просил меня предложить вам поехать на озеро. Когда приедете в Сайюлу, напишите ему, и он поможет с домом и с прочим.

— Стоит ли? — сказала она с сомнением.

— Да! Да, конечно! мы говорим то, что думаем.

Удивительный маленький человечек, нелепо надменный и тщеславный, беспокойный, снедаемый непонятным огнем. Он почти по-детски верил в другого человека. И все же она не была уверена, что в каком-то уголке души он не затаил обиду на дона Рамона.

Ночным поездом Кэт с Виллиерсом отправились на запад. Пульмановский спальный вагон был полон: люди направлялись в Гвадалахару, в Колиму и на побережье. Среди пассажиров было трое офицеров, которые стеснялись своей новенькой формы и в то же время гордились ею и избегали смотреть на попутчиков, словно сознавая, что бросаются в глаза. Они поспешно заняли свои места, чтобы не привлекать к себе внимания. Было двое фермеров, или ранчеро, в узких джинсах и расшитых серебром шляпах с огромными, с тележное колесо, полями. Один был высок, с пышными усами, второй пониже и седой. Но у обоих стройные сильные ноги мексиканцев и продубленные солнцем и ветром лица. Была вдова в трауре, которую сопровождала criada, служанка. Остальные — горожане-мексиканцы, ехавшие по делам, одновременно стеснительные и нервничающие, скромные и важные.

В спальном вагоне с жаркими зелеными плюшевыми диванами царили чистота и порядок. Но будучи полон, он казался пустым по сравнению с пульманами в Штатах. Все вели себя очень спокойно, очень вежливо и очень осторожно. Фермеры свернули свои красивые серапе, аккуратно положили на сиденья и сидели, как бы уединившись в своем уголке. Офицеры свернули плащи, кое-какие из многочисленных пакетиков, маленьких шляпных картонок и разнообразных свертков сунули под сиденья, сложив остальные рядом с собой. Самый поразительный багаж был у бизнесменов: брезентовые портпледы с вышитыми на боках длинными трогательными девизами.

Во всех чувствовалась сдержанность, смиренность, стремление стушеваться: странная добродушная sensibilite [46] с оттенком страха. И путешествующему в пульмане тут же становилось ясно, что и ему следует быть начеку.

Вечер в кои-то веки был пасмурный: давала себя знать близость сезона дождей. Внезапно налетевший ветер взвил пыль и швырнул несколько капель дождя. Поезд миновал бесформенные, сухие, занесенные песком окраины города, несколько минут полз, извиваясь, и остановился на главной улице Такубайи, пригородного поселка. В сгущающихся сумерках поезд тяжело замер на улице, и Кэт, посмотрев в окно, увидела группки мужчин в шляпах, низко надвинутых, чтобы не сорвал ветер, и по самые глаза закутавшихся в одеяла от летящей пыли, стоявших неподвижно, как мрачные призраки, только глаза поблескивали в полоске между краем темных серапе и полями шляпы; в тучах пыли суетливо бегали хозяева осликов, маша руками, как демоны, и пронзительно кричали, отгоняя животных от вагонов. Под вагонами шныряли молчаливые собаки, возле вагонов стояли закутанные в синие rebozas женщины, предлагая еще теплые лепешки-тортильи, завернутые в платки, пульке в глиняных кувшинчиках, жареных цыплят в красном густом жирном соусе, апельсины, бананы, питайю — всякую всячину. Продав что-то немногим соблазнившимся пассажирам, они вновь прятали свой товар от летящего песка под синие платки и, закрыв лица, неподвижно стояли, глядя на поезд.

Было около шести вечера. Земля была сухой и жесткой. Кто-то разжигал перед домом древесный уголь. Бегали подгоняемые ветром люди, забавно придерживая шляпы. К поезду подскакали всадники на быстрых изящных маленьких лошадях, с винтовками за спиной, потоптались возле и вновь так же быстро ускакали в никуда.

Поезд продолжал стоять на улице. Кэт и Виллиерс вышли из вагона. Посмотрели на искры, летевшие от костерка, который маленькая девочка разжигала на улице, чтобы испечь тортильи.

В составе были вагон второго класса и вагон первого класса. Второй класс был забит, как курятник, крестьянами и индейцами и их бесчисленными узлами, корзинами и буталями. Одна женщина держала на руках яркого павлина. Она опустила его на пол и попыталась запихнуть себе под юбку. Тот сопротивлялся. Тогда она опять посадила его себе на колено и оглядела столпотворение кувшинов, корзин, тыкв, арбузов, ружей, узлов и людей.

Впереди состава находился стальной вагон с охраной из маленьких солдатиков, небритых, в грязной форме. Несколько солдат сидели на крыше вагона: наблюдательный пост.

И весь поезд, кишащий народом, был необычно тихим, присмиревшим. Возможно, постоянное чувство опасности было причиной того, что люди вели себя так смирно, без обычных гвалта и суматохи. Были молчаливо предупредительны друг к другу. Как в своего рода преддверии ада.

Наконец поезд двинулся дальше. Если бы он стоял вечно, никто особенно не удивился бы. Ибо пускаясь в дорогу, они готовы были ко всему, что могло ждать впереди. Мятежники, бандиты, взорванные мосты — что угодно.

Однако — потихоньку, украдкой — поезд двигался по огромной унылой долине. Окружающие горы, такие суровые, были невидимы и появлялись, только когда поезд подъезжал к ним почти вплотную. В редких полуобвалившихся хижинах из необожженного кирпича искрой краснел огонек. Кирпичи были гнетущего серо-черного цвета, из вулканической пыли. Бескрайние поля уходили вдаль, иссохшие, с тощими полосками зелени вдоль оросительных каналов. Торчали колонны разрушенной гасиенды, которые не поддерживали ничего. Тьма густела, все так же неслась в сумраке пыль; казалось, долина погружается в пучину сухого, затхлого, тоскливого мрака.

Потом обрушился ливень. Поезд ехал мимо гасиенды, где выращивали агаву для пульке. Ряды этих гигантских кактусов вонзали во мрак свои черно-железные шипы.

Неожиданно вспыхнул свет, и по вагону побежал помощник проводника, опуская шторы на окнах, чтобы на яркий свет не прилетели из тьмы пули.

Разнесли ужин — невкусный и скудный, но несообразно дорогой, после которого помощник, с грохотом опуская верхние полки, стал готовить постели. Было только восемь часов, и пассажиры смотрели на него с негодованием. Однако это не возымело действия. Проводник мексиканец с бульдожьим лицом и его рябой помощник, не обращая внимания на пассажиров, проходили между сиденьями, подняв руку, поворачивали ключ в замке, и верхняя полка с грохотом падала вниз. И мексиканцы пассажиры смиренно тащились курить или в туалет, как побитые собаки.