Чтение онлайн

В половине девятого все молча и сосредоточенно начали укладываться. Никакой толкотни в узких проходах и «домашней» фамильярности, как в Штатах. Как покорные животные, все заползали за зеленые сержевые занавески.

Кэт не терпела пульмановские вагоны, сдержанную нескромность, кошмарную близость множества других людей, лежащих, как личинки, за зелеными сержевыми занавесками. А пуще всего этот ужасный звук интимного приготовления ко сну. Противно было раздеваться в банной духоте полки, попадая локтем в живот помощнику, который снаружи застегивал зеленую занавеску.

И все же, когда она улеглась и смогла выключить свет и поднять оконную шторку, она вынуждена была признать, что здесь лучше, чем в европейском wagon-lit; и, возможно, это лучшее, что можно было придумать для людей, которым приходится проводить ночи в поездах.

После дождя на высокогорном плато поднялся довольно холодный ветер. На очистившемся небе взошла луна. Скалы, высокие, как трубы органа, кактусы и новые ряды агав. Потом поезд остановился на крохотной темной станции на краю склона, где бродили закутанные в темные серапе люди с тусклыми красными фонарями, которые не освещали их лиц, только еще гуще становился ночной мрак. Почему поезд стоял там так долго? Не произошло ли чего?

Наконец снова тронулись. В свете луны она увидела уходящий вниз каменистый откос и кактусы, а далеко внизу светящиеся огни городка. Она лежала за занавеской, глядя, как поезд медленными виражами спускается по дикому изрезанному склону. Потом она задремала.

И проснулась на станции, выглядевшей как сумрачный ад: в окно заглядывают смуглые лица, поблескивая глазами в полутьме, бегут вдоль поезда женщины в rebozas, балансируя тарелками с мясом, tamales [47] , тортильями, и темнолицые мужчины с фруктами и сластями, и все предлагают свой товар, наперебой крича приглушенными, напряженными, сдавленными голосами. По ту сторону проволочной оконной сетки блеснули чужие глаза, взметнулись руки, предлагая что-то. В испуге Кэт опустила раму. Сетка не спасала.

Платформа была погружена во тьму. Но в конце поезда виднелись темное здание станции, на которое ложился отблеск светящихся окон первого класса, и человек, торгующий сластями:

— Cajetas! Cajetas! La de Celaya! [48]

Здесь, в вагоне, она была в безопасности, и ничего не оставалось, как слушать редкие покашливания за зелеными занавесками да чувствовать липкий страх всех этих мексиканцев, лежащих в темноте своих полок. Затаенный страх облаком висел в темном вагоне, страх нападения на поезд.

Она уснула и снова проснулась на ярко освещенной станции, вероятно Керетаро. В электрическом свете зеленые деревья походили на театральные декорации. «Opales!» — услышала она тихие крики. Если бы Оуэн был с ней, он бы выскочил прямо в пижаме, чтобы купить опалы. Слишком сильным был бы соблазн.

Так она то засыпала, то просыпалась в тряском вагоне, и сознание ее смутно откликалось на станции и бездонную ночь, объявшую просторы за окном. Вдруг она вздрогнула и очнулась от глубокого сна. Поезд был неподвижен, не слышалось ни звука. Потом мощный толчок, когда пульман прицепили к другому поезду. Наверное, Ирапуато, где они должны были повернуть на запад.

В Иштлауакан прибыли в начале седьмого утра. Помощник разбудил ее на заре, до восхода солнца. За окном плыла сухая земля, поросшая мескитовым кустарником, над которой занимался рассвет; потом пошли зеленые поля созревшей пшеницы. И люди с серпами, жнущие низкие хлеба. Ясное небо, земля в голубоватой тени. Иссушенные склоны в щетине маисовой стерни. Следом жалкая гасиенда и завернувшийся в одеяло всадник, выгоняющий молчаливое стадо: коровы, овцы, быки, ягнята, призрачными волнами вытекающие из ветхой арки ворот. Длинный капал вдоль полотна железной дороги, длинный канал: по поверхности стелятся зеленые листья, над которыми торчат розовато-лиловые головки lirio, водяной лилии. Солнце поднялось над горизонтом, красное. И миг спустя все залило лучистое, слепящее золото мексиканского утра.

Кэт, одетая и готовая к выходу, сидела напротив Виллиерса, когда поезд прибыл в Иштлауакан. Помощник вынес ее багаж. Поезд остановился на безлюдной станции. Они вышли из вагона. Настал новый день.

Стоя в ярком свете утра, под зеленовато-голубым небом, она смотрела на здание станции, дремлющее с потерянным видом, на стальные пути, на тележки без носильщиков, — на все это мертвое провинциальное запустение. Мальчишка подхватил их багаж и помчался через рельсы на станционный двор, вымощенный булыжником, но заросший травой. Там стояла повозка — древний вагон конки, запряженный двумя мулами, настоящий реликт. На мулах сидели двое мужчин, закутавшись до глаз в алые одеяла и скрестив белые ноги.

— Adonde [49] ? — спросил мальчишка.

Но Кэт сначала пошла проверить, все ли из ее обширного багажа вынесли из поезда.

— Гостиница «Орилья», — сказала она.

Мальчишка ответил, что туда нужно ехать в повозке, в которую они и погрузились. Кучер хлестнул мулов, и они покатили к площади в неподвижном, гнетущем сиянии утра по ухабистой, разбитой булыжной мостовой мимо стен с осыпающейся штукатуркой и низеньких черных саманных домишек, застывших в вакууме безысходности, отличающей крохотные мексиканские городки. Странная пустота вокруг, словно жизнь выкачали отсюда.

Редкие всадники, гремящие подковами по камням, редкие прохожие, высокие мужчины в алых серапе и огромных сомбреро, неслышно идущие по своим делам. Мальчишка на высоком муле, продающий молоко, наливая его из красных округлых кувшинов, висящих по бокам животного. Мощеная камнем улица, неровная, пустая, безжизненная. Камни кажутся мертвыми, городок кажется выстроенным из мертвого камня. Человеческая жизнь течет замедленная, бесплодная, словно через силу, несмотря на животворный жар низкого солнца.

Наконец они добрались до площади, где вокруг фонтанов с молочного цвета водой стояли деревья с блестящей листвой, цветущие ослепительно алыми и лавандовыми цветами. Матово-молочная вода пузырилась и шипела, и заспанные, нечесаные женщины выходили из-под полуразвалившихся арок ворот и шли по неровному булыжнику к воде, наполнить кувшины.

Повозка остановилась, и они вышли. Мальчишка выгрузил багаж и сказал, что им нужно спуститься к реке и нанять лодку.

Они покорно пошли по разбитым тротуарам, рискуя в любой момент вывихнуть или сломать ногу. Повсюду все то же усталое равнодушие и разруха, ощущение грязи и беспомощности, убожества предельного безразличия — и это под прекрасным утренним небом, в незамутненном сиянии солнца, в чистейшем мексиканском воздухе. Ощущение угасающей жизни, оставляющей мертвые развалины.

Они вышли на окраину городка, к пыльному, сгорбленному мосту, обвалившейся стене, буроватому потоку. Под мостом группка мужчин.

Каждый хотел, чтобы она выбрала его лодку. Она потребовала катер: катер отеля. Ей сказали, что у отеля нет катера. Она не поверила. Тогда смуглолицый парень с черными волосами, падавшими на лоб, и напряженным взглядом сказал:

— Да, да, в гостинице есть катер, но сейчас он сломан. Придется ей взять обычную лодку. Через полтора часа он доставит ее на место.