Чтение онлайн

И города Мексики, крупные и малые, созданные воображением испанцев, возникшие из ничто. Камни живут и умирают вместе с духом строителей. А в Мексике дух испанцев умирает, и вместе с ним умирает сам камень построек. Индейцы вновь занимают центр plazas, и пустые испанские здания с печатью невыразимой усталости на шелушащихся фасадах стоят вокруг, словно в крайнем изнеможении.

Покоренная раса! Кортес пришел сюда со своей железной пятой и железной волей, завоеватель. Но завоеванная раса, если она не впитала новую вдохновляющую идею, медленно высасывает кровь из завоевателей в безмолвии чуждой ночи и чужой давящей воли, не ведающей надежды. И вот ныне раса завоевателей в Мексике — податлива и бесхребетна, дети плачут в беспомощной безнадежности.

Не в континенте ли с его мрачным отрицанием причина?

Кэт не могла смотреть на каменные изваяния в Национальном музее в Мехико без чувства подавленности и ужаса. Змеи, свернувшиеся кольцами, напоминая экскременты, змеи с клыками и перьями, каких не увидишь в самом страшном кошмаре. И так со всеми экспонатами.

Массивные пирамиды Сан-Хуан Теотиуакан, Дом Кецалькоатля, обвитые кольцами змея всех змей, его громадные клыки и сегодня белы и целы, как в те забытые столетия, когда жили его строители. Он не умер. Он дальше от смерти, чем испанские церкви, этот дракон ужаса Мексики, стиснувший ее в тяжелых объятиях.

Чолула с ее храмом, в котором находился жертвенник! Та же массивность и то же невыразимое ощущение громадного веса и давящей тяжести плосковерхой пирамиды. Давящей тяжести и угрюмости. И огромная рыночная площадь, по-прежнему стынущая в ужасе и гипнозе.

Милта, расположенная у подножия гор, в выжженной солнцем долине, по которой бешеный ветер носит пыль и мертвые души исчезнувшего народа. Покрытые каменной резьбой дворцы Милты, суровые, остроугольные, путаные, гипнотизируют, внушают страх и отвращение. Суровая, квадратная, с острыми гранями, режущая, зигзагообразная Милта — как непрерывные удары каменного топора. Ни мягкости, ни изящества, ни очарования. О, Америка, которой невыносимо не хватает очарования, каков твой конечный замысел? Неужели это вечный нож жертвоприношений и дразнящий высунутый язык?

Америка, лишенная очарования! Красивая суровой, жестокой красотой, может, ты в вечном ожидании мгновения, когда сможешь нанести смертельный удар? И твоя вечная жертва — весь мир?

В ожидании, когда мир позволит закласть себя?

Но пока! Пока! Нежные голоса мексиканцев. Голоса мальчишек, как щебет птиц на деревьях, окружающих plaza Теуакана{23}! Тихое прикосновение, разлитая в воздухе нежность. Может, это спокойное прикосновение смуглых пальцев смерти и музыка близкой смерти в их голосах?

Она снова подумала над тем, что сказал ей дон Рамон.

«Они давят на тебя! Мексика давит, ее люди давят, как огромная тяжесть! Но, возможно, они давят на тебя так же, как земное тяготение, чтобы ты мог стоять на ногах. Возможно, они втягивают тебя, как земля втягивает корни деревьев, чтобы крепко обхватить в глубине почвы. Люди по-прежнему часть Древа Жизни, и корни уходят глубоко к центру земли. Сорванные листья и аэропланы несутся с ветром, и это они называют свободой. Но у Древа Жизни незыблемые, глубокие, цепкие корни.

Возможно, ты нуждаешься в том, чтобы тебя вдавливали в землю, глубже и глубже, пока вновь не пустишь корни в глубине. Тогда они смогут напитаться соком и листья вновь потянутся к небу — позже.

И для меня люди в Мексике подобны деревьям, лесам, которые белые вырубили, придя на эту землю. Но корни остались в глубине, они живы и вечно дают новые ростки.

И каждый новый появляющийся росток разрушает испанскую церковь или американскую фабрику. И скоро вновь поднимется темный лес и стряхнет испанские постройки с лица Америки.

Все, что имеет для меня значение, это корни, которые уходят глубже всякого разрушения. Корни и жизнь находятся там. Все, что еще нужно, — это слово, чтобы лес начал вновь расти. И кто-то среди людей должен сказать это слово».

Необыкновенный, как в Судный день, звук человеческих слов! Но, несмотря на то, что сердце сжималось от рокового предчувствия, она пока не уедет. Какое-то время еще побудет в Мексике.

Оуэн уехал, Виллиерс задержался на несколько дней, чтобы сопровождать Кэт в поездке на озеро. Если ей там понравится и получится подыскать подходящее жилье, то в дальнейшем он ей не понадобится. У нее было достаточно знакомых в Мехико и Гвадалахаре, чтобы не остаться в одиночестве. Но путешествовать одной по этой стране она все еще побаивалась.

Ей хотелось уехать из города. Новый президент пришел к власти довольно мирно, но было отвратительное ощущение, что низы обнаглели, вся грязь со дна поднималась наверх. Кэт не страдала снобизмом. Ей было все равно, к какому слою общества мужчина или женщина принадлежит. Но ничтожество, низость она ненавидела. Ненавидела неудачников. Шелудивые, завистливые и злобные, как бродячие псы, некоторые бешеные. Ах нет, надо защищаться от неудачников, как от бродячих псов, злобно рычащих, с желтыми клыками.

Перед отъездом она пила чай с Сиприано.

— Как вы ладите с правительством? — спросила она.

— Я выступаю за главенство закона и конституции, — ответил он. — Они знают, что я не желаю иметь никаких дел с cuartelazos [45] или революционерами. Мой командир — дон Рамон.

— В каком смысле?

— Позже узнаете.

У него была своя тайна, которую он ни за что не желал выдавать. Но смотрел на нее блестящими глазами так, словно говорил: скоро она узнает эту тайну, и тогда он будет куда счастливей.

Он внимательно смотрел на нее из-под настороженных черных ресниц. Она была из тех склонных к полноте ирландок с мягкими каштановыми волосами и карими глазами, от нее веяло дивным нездешним покоем. В этом покое и нежной, подсознательно ощущаемой недосягаемости было ее огромное обаяние. Она была выше ростом и крупней Сиприано: он был по-мальчишески невысок и тонок. Он же — сгусток энергии, брови над большими черными глазами, смотрящими почти надменно, вздернуты в дикарском самомнении.

Он не отрываясь смотрел на нее, словно зачарованный: испытывая то же, что испытывал мальчишкой перед кукольно маленькими статуями Мадонны. Она была тайна, он — поклонник, которого чары тайны привели в полуэкстатическое состояние. Но едва он встал с колен, к нему вернулась прежняя напыщенная самоуверенность: его обожание было глубоко спрятано. Однако ему был свойствен мощный магнетизм. Европейское образование ничуть не уменьшило его. Образованность его была как прозрачная нефтяная пленка на поверхности черного озера его дикарского сознания. По этой причине то, о чем он говорил, вряд ли было вообще интересно. Интересен был он. Сам воздух вокруг него казался темней, но свежей и насыщенней. Иногда его присутствие оказывало воздействие необычайно живительное, словно очищало кровь. А иногда невыносимо давило на нее. Она глубоко вздохнула, чтобы избавиться от этого ощущения.

— Вы, я смотрю, очень высокого мнения о доне Рамоне? — сказала она.

— Да, — ответил он, не сводя с нее черных глаз. — Он превосходный человек.

До чего банально звучали слова! Это было еще одно, что удручало в нем: его английский казался таким банальным. Чужой язык не давал ему выразить себя настоящего. Он лишь барахтался в тонкой поверхностной пленке языка.

— Вы любите его больше, чем епископа, вашего крестного отца?

Он в замешательстве пожал плечами.

— Так же! — сказал он. — Так же, как епископа.