Чтение онлайн

– Это ты по поводу Ольги?

– Тут и без повода ясно. Одно себе: она мне люба. Ты ей люб? На себя со стороны посмотри. В своем селе привык к девицам приставать, как завидный жених. Здесь ты паки не жених, варево из петушиных голов и лап. У нее другая жизнь, с твоей жизнью не пересечется, не приведешь в свою избу. Князь не просто так взял ее в Киев. Она с ним уехала и к нему же вернется. Он любит приближать к себе нижних людей как меня или как ту же Ольгу, которая одним своим видом и криком напугала конный отряд наемников, пытавшихся перейти реку вброд и ограбить ее село. Да и собой девица видная. Князь аще не обзавелся княгиней, хотя по нашей вере жена для него как Земля для Ярилы. Всех приблизить к себе даже князь не может. Ты же пока полонянин, никому не знамый бондарь или мало кому знамый дружинник.

Не обижайся – добра тебе хочу. Присмотрись к новой жизни. Она как река одних вынесет на отмель, других в омут опустит сомов кормить; или отблагодарит широким устьем. Иди и думай, как правильно поступить. Мы с тобой не на обочине, не в безымянном краю – в селе, имя которому дал князь и задался целью построить здесь опорный град, чтобы приблизить окраину своей земли к Киеву. Так что доброго здоровья этому князю!

Бондарь, охваченный навеянными Волком мыслями, поклонился ему и молча вышел.

В той поездке к Ольге еще один «женишок» пытался присвататься со своими манерами. Речь о Сечине. По возвращении от германцев, сойдя на берег, Сечин с хозяйской распорядительностью караванщика потребовал от перевозчиков-полонян:

– Зовите ко мне Сотского.

– У нас свой старший. Прежний погиб, – был ему ответ.

– Дочь его? – не проронив ни одной слезы о единоверце, тут же поинтересовался караванщик, обрадовавшись, что тем легче сироту прибрать.

Один из перевозчиков показал ему на Ольгу, которая со своим дедом чуть выше подошла к реке. Сечин опознал дочь хозяина постоялого двора и решительно направился в ее сторону, решив нахрапом взять свое, уже мысленно представляя в своей кибитке.

Без приветствия обратился к Калине:

– Твой сын имел со мной уговор, что отдаст за меня дочь, твою внучку. Его нет, уговор в силе, от девицы не отказываюсь, беру с собой за те десять золотых, что отдал твоему сыну. – Про солиды Сечин на ходу придумал, поскольку уличить было некому. У старика таких монет явно не водилось. Хотел его пугануть как следует, чтобы внучку, не торгуясь, передал из рук в руки.

Калина и сам не из пугливых, всяких на перевозе повидал, мог ответить наглецу, но Ольга отодвинула его за себя, спросила Сечина:

– Тебя, лешего, каким ветром с того берега к нам занесло, чтобы так разговаривать со старейшиной села? Ты где такому языку научился?

– На твоем языке говорю – продана твоим отцом, и от своего товара не откажусь. – Сечин с циничным и довольным видом разглядывал Ольгу. – Похорошела в столичной обнове за мои солиды. Станешь украшением моей кибитки.

Как раз подошла киевская делегация для выбора места под причал на несколько ладьей с размещения мытни, мытарей, перевозчиков и сторожей. Среди подошедших к своему изумлению и недоумению Сечин узнал киевских общинников, те в свою очередь – Сечина, стоящего петухом перед Ольгой.

– Вы что здесь потеряли? – небрежно обратился к ним, недовольный их появлением, не соображая, каким ветром земляков занесло в этот забытый богами край, что они делают в безымянном селе, где красивую девицу можно купить по цене курицы.

Вмешалась Ольга, указывая на Сечина, объяснила:

– Этот леший требует идти с ним в его кибитку, будто бы отдал моему отцу десять солидов. Пытаюсь объяснить, что в отличие от таких леших у нас свой язык и свои обычаи. Он же как не слышит, все одно бубнит: я тебя купил. Посмотрите на него, такими даже детей не пугают. Путает осину с дышлом.

Между хазарами начался разговор. Сечин передал свой разговор с покойным Сотским в своем изложении:

– Хозяин постоялого двора сам предложил отдать свою дочь за выкуп в десять солидов, которые ему были нужны для возведения причала. Я согласился, солиды отдал вперед. Подошел, чтобы забрать девицу в кибитку, она упрямится.

– Допустим, купил, хотя такой торг на Руси не уместен. Кто она для тебя: товар, жена, наложница, раба? – от имени делегации в разговор вступил Манас, друг старейшины Вениамина и строитель, назначенный ответственным за обустройство села.

– Девица моя.

– Кто она тебе?

– Принадлежит мне, – повторил Сечин, не решаясь открыто признать свои виды на девицу.

– Как с ней поступишь?

– Сначала отвезу в Итиль. – Караванщик не справился с собой, разгорячился: – Я отдал за нее выкуп.

Остальные слушали, качали головами, как это делают в наше время психиатры, глядя на поступившего к ним пациента, с той лишь разницей, что караванщик был здоров, хотя дурно воспитан.

– Женой тебе быть не может: у тебя есть хазарская жена и семья с кучей детей, местные власти не разрешат вывезти ее из страны в ином качестве кроме как женой без согласия кагана, а наши власти не разрешат завести жену иного вероисповедания и происхождения. Выкуп наложниц, рабынь и рабов Русью сурово осуждается. Тебя ждет темница как в Киеве, так и в Итиле.

Сечин замолчал.

Общинников раздражала ложь караванщика, бросающая тень на репутацию общины и Хазарию как добропорядочного международного торговца, а того – нежелание соотечественников помочь ему увести девицу в свою кибитку.

Манас сообщил Ольге:

– Купец устал после дальней дороги, отведем его к каравану.

Однако Ольга в ответ напряглась, как львица:

– Дурно обошелся со мной. Пусть при мне ответит за себя.

Манас кивнул головой, будто соглашаясь, не соображая, как Сечин может ответить за свое поведение. Она же в этот момент резко, обеими руками перехватила его руку и со всего замаха ударила Сечина по лицу так, что тот от удара кубарем скатился в паберег.

Какое-то время все стояли в оцепенении, никто не поспешил к нему. Сам Манас оторопело смотрел, как караванщик, перекатываясь, приближается к воде.

Отвлекая его, Ольга торопливо произнесла:

– Старейшина села предлагает построить причал на этом месте, чтобы его не смыло большой водой или не выбросило льдом в реку, как этого лешего.

Однако внимание Манаса и остальных было обращено на то, как грузное тело караванщика, будто комель большого дерева, раз за разом перекатываясь с бочка на бочок, приблизилось к реке, окунулось в осеннюю холодную воду, улегшись спиной на склоне в омут. Свинцовая осенняя зыбь плескалась на его груди, пытаясь обнять и утянуть за собой.

Кто с любопытством, кто с беспокойством наблюдал за Сечиным, не подававшем признаков жизни. Однако никто не спустился вниз, чтобы помочь ему подняться. Он сам совладал с собой. Медленно поднялся на ноги. Пытаясь сохранить равновесие, чтобы не упасть в реку, по кромке воды мелкими шажками, не поднимая головы, направился в сторону ладей, на которых только что перебрался с противоположного берега.

До этого случая Сечин не имел опыта обращения с ним, какое выказала Ольга. Оттого растерялся, напрочь забыл о скрытом под плащом кинжале, чтобы смыть кровью свое унижение. По-видимому, решительное пресечение домогательств с купанием в осенней воде остудило его горячую натуру. В позе поверженного понуро уходил от очевидцев его унижения.