Чтение онлайн

23 января. – Доканчиваю письмо сегодня. Все ждем приезда курьера. Валит сильнейший снег, погода мягкая, стрельба пока редкая, но ввиду близости противника (хотя он немного и отступил за эти дни) все же мы лишены возможности подвезти наш обоз сюда еще на несколько дней, он находится в верстах в 20-ти у железнодорожной станции. – Мать Пистолькорса написала Хану [Нахичеванскому], что Сашка Воронцов получает казачий полк на Кавказе, и [великий князь] Дмитрий Павлович будет командовать у него сотней, и что он уже туда уехал прямо из Москвы. Я все-таки постоянно думаю о том, что он на тебя произвел такое впечатление, и не могу сказать, чтобы меня эта мысль радовала, до сих пор никого не было, кроме меня одного, а теперь, значит, все-таки кто-то есть и, значит «этот кто-то» занимает известное местечко в твоем сердце, и я не могу этого допустить, потому что я слишком тебя люблю. Я тебе всегда говорил, что я не ревнив только тогда, когда нет причин. Я тебя видел во сне несколько раз и был счастлив этому. Я очень соскучился по тебе, мой Ангел, хотя прошло и немного времени с тех пор, как мы расстались (всего 11 дней), и часто мне кажется, что невозможно выдержать дальше разлуку с тобой, такая тоска бывает по временам, что не хочешь ничем заниматься. Мне так страшно недостает твоей ласки и любви, так хочется скорее тебя увидеть и слышать твой голос, надеюсь на Бога, что Он скоро опять нам даст возможность повидаться, скорее бы кончилась эта проклятая война. Я больше все сижу дома, все сведения получаются по телефону, т. к. мы соединены телефоном с нашей позицией, поэтому в каждый момент можно получить все новости. На той первой позиции, я еще раз там был (помнишь, я тебе писал), а, кроме того, третьего дня мы пошли гулять и, пройдя несколько верст, посетили одну из наших батарей, которая занимала позицию около опушки леса и безнаказанно швыряла свои леденчики в окопы противника. Пройдя еще немного вперед через лес, мы остановились у опушки того же леса и видели в шагах 600 впереди нашу пехоту в окопах, а, кроме того, наша артиллерия обстреливала вершинку горы (примерно в 3-х вер[стах] от нас), красиво было наблюдать над разрывами шрапнелей, день близился к сумеркам, и огоньки особенно казались яркими и затяжными. Ввиду того, что мне приходится больше сидеть дома, т. к. просто гулять скучно, а позицию редко можно посещать, то я начал снова заниматься моей гимнастикой, которой не занимался с конца мая. Мне бы так хотелось, чтобы ты также немного делала гимнастику, можно всегда найти такую учительницу, которая приезжала бы к тебе и к Тате два раза в неделю. Но самое важное, конечно, заниматься хотя бы по 15 минут, но главное ежедневно. Сделай это, пожалуйста, для меня, моя дорогая Наташечка. А когда я вернусь, то мы с тобой будем вдвоем заниматься. – Что делается в милой Гатчине? Меня интересует, будет ли Диц изредка появляться в нашем доме. Также хотелось бы знать о разговоре Лавриновского с Шервашидзе. – Ну, теперь я должен кончить. Прощай, моя родная и собственная жена. Целую тебя со страшной нежностью и любовью. Да хранит и благословит Господь тебя и детей. Мысленно ласкаю тебя и крепко жму в объятиях.

Весь твой и горячо любящий тебя Миша.

P.S. Моя дорогая Наташа, сделай мне огромное удовольствие и снимись у Boissonat в вечернем платье и в самом низком декольте, я всегда хотел, чтобы ты так снялась, так сделай это теперь для меня, чем сделаешь мне большую радость.

М.

P.S. Курьер приехал, сердечно благодарю тебе за дорогое письмо от 19 числа. – Меня ужасно мучает, что ты плохо себя чувствуешь и все это из-за того, что ты волнуешься из-за меня. Ангел мой ненаглядный, я умоляю тебя быть спокойной, ведь право нет таких причин, ты ведь видишь из моих писем, что я больше все сижу дома и страшно тоскую. Быть на войне и так мало пользоваться свежим воздухом даже глупо. – Что касается [Д.И.] Орбелиани, то его у нас нет, а кроме того, наш штаб столуется отдельно. Еще раз целую тебя нежно.

М.

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 20. Л. 10–19 об. Автограф.

26–27 января 1915 г. – д. Ломна.

Моя родная и собственная Наташа, завтра или послезавтра едет в Петроград подъесаул Горскин Дагестанского полка. Это письмо он довезет до Гатчины, а со станции там уже тебе доставят его. – Я ужасно счастлив случаю еще раз поговорить с тобой хоть так, письменно. – Если б ты знала, как я томлюсь без тебя, моя нежная, дорогая жена, ужасно тоскую и не знаю, когда придет окончательно конец этой разлуке, мое сердце все как-то беспокоится о тебе, но вместе с тем я не считал бы себе вправе в такое тяжелое для всей России время сидеть где-нибудь в тиши и наслаждаться жизнью, я считаю, что это было бы слишком эгоистично, в общем, я ни на что не жалуюсь, как только на разлуку с тобой, которая меня убивает. – Первое время я хорошо спал, а теперь очень плохо, т. к. просыпаюсь чуть ли не каждый час и тоскую по тебе. Завтра нам приказано все-таки переменить место верст на 15, к с[еверо]-з[ападу] от Ломны. Это жалко, т. к. помещение там всюду отвратительное, а здесь чисто и не тесно, кроме того, поговаривают, что нас еще куда-то передвинут. Я думаю, главным образом, о том, чтобы не быть слишком далеко от телеграфа и от большой дороги. Мои мысли все время с тобой, моя ненаглядная, и мне тяжело думать, что ты и вообще вы все переживаете такое грустное время. Главным образом, конечно, страдает больше всех бедный Алексей Сергеевич [Матвеев], и какой у него сделался переворот в жизни. – Как здоровье Юлии Владиславовны [Шереметевской], надеюсь, она немного успокоилась. – Я рад тебе сообщить, Наташа, что Масленникова мы прикомандируем к штабу дивизии, о чем прошу сообщить его матери. Мне тем более приятно это исполнить, что эта семья была знакома с дорогой Екатериной Николаевной, которую я вспоминаю ежедневно, ужас, как грустно, что ее нет больше. – На сегодня я кончу и пойду пить чай, после чего лягу спать. Буду стараться видеть тебя во сне, Ангел мой чистый. Мысленно крещу тебя, как всегда это делаю, и обнимаю и целую все твое прелестное, нежное тело, которое даже при одной только мысли о нем сводит меня с ума от любви к тебе.

27 января. – Доканчиваю писать сегодня утром; завтракаем мы рано и затем отправляемся верхом на новое место. Погода очень хорошая, синее небо, маленький мороз, солнце яркое. Вместо нас здесь теперь пехота, которая входит в XI армию, а наш II кавалерийский корпус перетянули теперь немного к северо-западу, и, таким образом, мы входим в состав Брусиловской армии (VIII). – Я действительно видел тебя сегодня во сне, только нехорошо и в большой компании. Пожалуйста, снимись так, как я тебе писал и скорее (бюст). Беби очень трогательный, что вспоминал обо мне и спросил, почему я не приехал. Будет ли у нас когда-нибудь девочка с голубыми глазами? – Я думаю, что никогда! – Я вспоминаю, как часто говорила эту фразу Екатерина Николаевна в то время, когда мы жили в Петровском парке, а летом на Юдинке. Милая Москва с ее окрестностями, как я ее люблю. – Я недавно получил письмо от Юлии Владиславовны от 23 ноября, она в нем описывает много интересного. – Была ли ты у Иверской? Мой образок оттуда всегда со мной. – Моя Наташа, горячо любимая, я теперь прощусь с тобою, будь здорова, не волнуйся и не беспокойся за меня. Я же мысленно всегда с тобою и влюблен в тебя, свою собственную жену, которую нежно обнимаю и целую.

Весь твой мальчик Миша.

P.S. Я просил Риза приобрести мне пишущую, походную машинку, которую он доставит тебе; прошу ему заплатить по счету, а машинку прислать мне.

P.S. Завтра мы меняем наше расположение и переходим на 20 верст к сев[еро]-зап[аду], а здесь нас заменит пехота, которая сегодня прибывает. – Об отдыхе (хотя бы на неделю) никто не говорит пока, но я считаю, что это совсем необходимо для пользы дела, и буду все делать, чтобы в скором времени нам бы его дали.

Дела у нас идут успешно, и сегодня утром [противник] очистил одну высоту, за которую держался руками и зубами в продолжение многих дней. Мы в плен взяли довольно много австрийцев, а также и офицеров.

Посылаю катушку [пленки] для проявления.

Очень благодарю за присланное вино и за дневник; посылаю тебе дневник, который мне был прислан сюда еще раньше.

Посылаю английские письма, которые не читал, и прошу распорядиться.

На днях получил письмо от Александра Лейхтенбергского с просьбой о двух офицерах, кроме того, он пишет: «Кланяйся очень твоей жене от меня и скажи ей, что я целую ей ручки». – Прошу сказать Мирза, что Булыгину написал. Всем шлю сердечный привет. М[иша].

Для Масленникова сделаю, что могу.

Целую тебя с огромной любовью.

М.

Два или три снимка в Бродах на станции, остальные на Боберкской позиции, хижина из ветвей, там же группа с пленным мадьяром.

Две фот[ографии] во время прогулки, там же перевязочный пункт, Юзефович в Ломне.

Перечень снимков, январь 1915 г. № 1.

М.

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 20. Л. 21–26 об. Автограф.

3 февраля 1915 г. – д. Михновец.

Моя дорогая Наташечка,

Пользуюсь случаем и посылаю тебе это письмо с лейтенантом Колоковым. Ввиду того, что я только что узнал об его отъезде, а уезжает он очень скоро, я не успею написать длинного письма, а только несколько слов. Завтра я рассчитываю, что курьер должен приехать сюда, и с ним я еще напишу. Три дня тому назад я получил письмо для тебя от М. Тростянской. Я его вскрыл, чтобы знать от кого оно, и прочел только первые строки и последние. – Последнее время мы все по очереди болеем желудком. Настроение у меня крайне минорное, т. к. к нравственному недомоганию еще прибавилось и физическое, но это, конечно, пустяки, и сегодня чувствую уже некоторое улучшение. Я очень рад, что тебе удобнее приехать (по некоторым обстоятельствам) не теперь, а попозже, ибо теперь такое время, что трудно сказать, когда наступят для нас несколько свободных дней. Я был так уверен, когда телеграфировал тебе, что через три, четыре дня, освобожусь на четыре-пять дней, и Юзефович тоже думал, что, возможно, будет это. Но Хан [Нахичеванский] сказал, что надо выждать. – Я так тоскую и скучаю по тебе, что иногда просто не знаю, как и доживу до конца войны – уповаю на Божию помощь, и несмотря на все, все-таки надеюсь, что эта проклятая война скоро кончится. – От души надеюсь, мой Ангел, что ты здорова. Все время, ежесекундно мысленно нахожусь с тобой, да хранит тебя Бог. Целую детей крепко, шлю поклон знакомым, тебя же целую и обнимаю так нежно, как только это возможно.

Весь твой собственный Миша.

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 20. Л. 27–28 об. Автограф.

4–5 февраля 1915 г. – д. Михновец.

Моя родная Наташа,

Завтра мы переезжаем в другую деревню, т. к. там помещение у нас будет получше, а кроме того, удобство будет в том, что д. Рабе расположена на шоссе, а Михновец, в 6 вер[стах] от большой дороги, а сообщение теперь настолько испортилось из-за оттепели, что по проселочным дорогам едва можно проехать. Вот уже неделя, как наступила форменная весна, дует сильнейший ветер и довольно много солнца, поля почти совсем освободились от снега, еще в горах немного осталось, реки и речки сильно вздулись; впечатление такое, что теперь самый конец марта. – Австрийцы отошли в горы и там занимают позиции. Во всяком случае, вся операция, которая началась за четыре дня до моего приезда сюда, окончилась для австрийцев крайне плачевно. Они стремились во что бы то ни стало прорвать наш фронт и этим получить возможность овладеть путями, ведущими от Туроки и Ломны на Самбор и Львов. – Первые дни было страшно тяжело, т. к. пехоты не было у нас и полкам дивизии пришлось нести всю тяжесть нажима, натиска сильного и многочисленного противника. Наша артиллерия великолепно работала. Не помню, писал ли я тебе в том письме, что на нашем правом фланге у нас работала 4-ая стрелковая бригада (которую уже давно называют «железная бригада»), она и теперь оправдала свое название, выбив противника с трех страшно сильно укрепленных позиций, и потеряв более 50 % убитыми и ранеными. Несколько дней тому назад мы поехали осматривать эти позиции и навидались много ужасов, описывать даже не стану, в одном месте (с 1/2 десятины) лес был весь срублен нашим артиллерийским огнем. – Две катушки [фотопленки], которые я вчера послал тебе для проявления, сняты там. Прошу тебя каждый раз, соответствующий перечень снимков, вкладывать к соответствующим им снимкам; иначе мне трудно будет вспомнить, где, что и когда снято. Я снимаю во время войны не потому, конечно, что воспоминания мне были бы дороги потом, а только для интереса и для других, все-таки интересно запечатлеть, хоть ту часть мерзостей и ужасов войны, которую и видишь, и испытываешь сам. – Ну, теперь довольно про все это. – Мы сегодня ожидаем приезда курьера, и я с таким нетерпением жду твоего письма, моя дорогая Наташа. В Управление [уделов] я сейчас же дал знать об иллюстрированных журналах, и мне вообще совершенно не понятно, почему могла быть эта задержка, когда я задолго до окончания года, подписался в получении всех журналов. – Прапорщик Масленников прибыл вчера, и я очень рад, что можно было исполнить эту просьбу, я его еще не видел. – Я вполне сочувствую идее об отдельном лазарете для наших офицеров во Львове. Хомякова я не знаю и, надеюсь, что он не фальшивый, а надежный человек и поможет в этом деле. – Керим мне недавно сказал, что один из выздоровевших офицеров и вернувшийся в строй, сказал ему, что они очень тронуты и благодарны твоим вниманием к ним. – Мне всегда так радостно, когда о тебе хорошо отзываются, да это и не может быть иначе, кто тебя знает, не может не полюбить тебя, мне странно, что не больше людей в тебя влюбляются – положим, и то достаточно, даже не считая [великого князя] Д[митрия] П[авловича]! – Видел тебя во сне сегодня очень реально и пикантно, но ты меня обидела, и я ушел в соседнюю комнату – ты пришла ко мне с тем, чтобы загладить свою вину, а я от тебя все уходил, хотя не мог скрывать улыбки, на этом все и кончилось, и я проснулся. В Гатчине ли ты теперь или еще в Москве? Сегодня не было от тебя телеграммы, вообще телеграммы очень неравномерно получаются, и я не написал сегодня. Мне, конечно, очень хочется говеть и причащаться с тобой. Я об этом сказал батюшке [Петру Поспелову], который мне сказал, что это вполне возможно, и когда нужно будет, он приедет во Львов; исповедоваться будем на квартире, а причащаться в церкви, причем можем обедню служить отдельно. Мне так бы этого хотелось и было бы большим утешением и радостью. – Мне тяжело думать, что ты пережила такое грустное время в Москве, моя ненаглядная Наташечка. Отец Поспелов мне сказал, что Сергей Алекс[андрович] [Шереметевский] был в отсутствии. Как здоровье бедной Юлии Владиславовны [Шереметевской]? – Я шлю мой самый сердечный привет твоим родителям, Крафтам и дорогому Алеше [Матвееву], о котором я много думаю, и хотел бы его повидать.

5 февраля. – Добавляю сегодня еще несколько слов. Вчера вечером приехал курьер. От всего сердца благодарю тебя, моя Наташечка ненаглядная, за дорогое и длинное письмо, я с такой жадностью читал его. В нескольких словах отвечу на главные пункты твоего письма. – Тебе рассказали, что я бываю под обстрелом, но это не совсем так, и был только один случай, когда мы ехали на наблюдательный пункт, то по дороге туда, разорвалась одна шрапнель и то довольно далеко, и не верить мне, нет у тебя никаких оснований, а кроме того, если бы начали обстреливать наше расположение (как ты мне пишешь), то мы бы не оставались жить там, а перешли бы на другое место, т. е. из сферы огня, но повторяю, что этого и не было. А последнее время, т. е. с тех пор, как мы здесь, мы находимся верст за 8–10 от позиции, артиллерийский огонь и тот едва слышен, а кроме того я сижу дома. Только вчера совершил две маленькие прогулки в поле. – Я очень рад, что ты займешься устройством моего кабинета. Диванчик с большим удовольствием извлеку из дворца, где он ничего хорошего не делает. Меня также очень интересует знать, какие картины и вещи ты купила в Москве? – Спасибо тебе за книжки, а то так ужасно тоскливо бывает, что просто невероятно. – Мне очень жалко, что [великий князь] Дм[итрий] Пав[лович] так нездоров и не бережет себя. Итак, вы опять виделись, пикировались и объяснялись в трогательных чувствах. А ты все меня упрекала, что я постоянно кем-нибудь увлекаюсь, а на самом деле этого никогда не было и трогательных вещей я никому не говорил. Мне кажется, что при мне он к нам не будет приезжать, а я бы его с удовольствием повидал и я благодарен ему за его преданность к тебе, только боюсь … (так в письме. – В.Х.) и когда думаю об этом, у меня что-то как будто щемит и ноет в груди. С этих пор, как мы живем вместе, у меня в первый раз появилось такое чувство, чувство это сложное, тут и досада, и ревность, и глубокая грусть, а к этому еще присоединяется наша теперешняя разлука. – Когда будешь писать всем милым моск[овским] знакомым, то благодари их от меня за добрые пожелания, очень тронувшие меня. Фотографию в декольте (в самом низком) буду ждать с большим нетерпением. – Что касается отдыха, небольшого, то, вероятно, он вскоре будет дан, если б ты знала, как я соскучился по тебе, просто невероятно, но Господь вознаградит нас за это тяжелое время. Ах, Наташа, зачем ты меня не так любишь, как любила, а я, наоборот, все больше люблю тебя и с каждым днем все больше и больше убеждаюсь, что не могу жить без тебя, без твоей любви, близости и ласки. – Да хранит тебя Бог. Благословляю тебя и нежно целую.

Твой Миша.

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 20. Л. 33–34 об. Автограф.

15 фев[раля] 1915 г. – г. Стрый.

2 ч. 30 м. дня.

Моя родная Наташа,

Пользуюсь случаем, чтобы послать тебе эти открытки. Молю Бога, чтобы Он помог нам встретиться как можно скорее. Не падай духом моя нежная, горячо любимая девочка. Мысленно я всегда с тобою, живу и люблю тебя всем существом. Только всегда верь моей любви и знай, что мне нет жизни без тебя. Постараюсь как можно скорее узнать, возможно ли будет на этих днях еще раз приехать, – но самое главное, конечно, будет выхлопотать отдых более продолжительный недели через три, т. е. к шестой неделе поста; я думаю, что это удастся и будет необходимо. – Я благодарю Бога за те два дня, которые я провел с тобою, и, кроме того, я был счастлив, видеть тебя веселой и оживленной. – После этой проклятой войны я сделаю все для нашего обоюдного счастья – обещаю тебе это сделать! – Теперь прощай, мой Ангел нежный, милый дорогой. Да хранит тебя Господь. – Обнимаю и целую тебя страстно нежно и много.