Чтение онлайн

5 июня. – Моя прелестная и светлая семнадцатилетняя девочка, от всего сердца благодарю тебя за твое длинное, ласковое и интересное письмо, а также и за все присланное и исполненные поручения. Курьер приехал поздно из-за того, что когда он из Красного поехал в Тарнополь, то не желали прицепить к этому поезду товарный вагон, в котором находились вещи. Благодаря чему Кондалову пришлось дожидаться в Тарнополе вещей, очень долго. Он мог бы быть здесь более чем на сутки раньше. – Я очень рад, что вы благополучно и удобно продолжили путешествие в Барановичи и далее до Гатчины. И так ты теперь имеешь представление о месте расположения Ставки. Ты находишь, что все очень мизерно устроено, но мне кажется, что это совсем правильно и так и должно быть в Ставке, т. е. просто, но с удобствами. О Ландыше (имеется в виду великий князь Дмитрий Павлович. – В.Х.) ты что-то мне немного пишешь, странно, что он тебя не известил о своем приезде в Петроград. Мне так кажется, что когда-нибудь вы оба жестоко поссоритесь, и вся дружба пропадет. – Мы долгое время не получали ни газет, ни агентских телеграмм, что было крайне неприятно в такое бойкое время, но с переходом сюда в Тлустэ, это дело пришло в нормальное положение. Надо надеяться, что Ригу немцы не займут, в случае же их упорного наступления и непосредственной близости (я говорю «если»), то я считаю более соответственным было бы сжечь весь город, чтобы этим проклятым мерзавцам ничего бы не досталось, двух разных мнений, мне кажется, и быть не может, не правда ли? – Я очень рад, что ты приобрела виды Гатчинского парка, чем больше их у нас будет, тем лучше. Как досадно, что часть фруктовых деревьев была попорчена червями. На следующий год или даже осенью, следовало бы посоветоваться с каким-нибудь экспертом, чтобы такая вещь не могла повториться. – Воображаю, как теперь должно быть уютно и густо в нашем саду, хорошо ли поднялся душистый горошек, работают ли на Tennis’е и переделывают ли двор? – Меня весьма огорчило известие об аресте Юлия Петровича [Гужона], но считаю, мне опасно просить за него; по нынешним временам трудно доверяться людям, и если он окажется шпионом, после того, что я буду за него хлопотать, тогда и я окажусь негодяем или изменником России. Трудно сказать, кто прав, но когда пройдет некоторое время, тогда будет лучше видно и, конечно, со своей стороны сделаю все, что от меня зависит. Если же только Ю.П. [Гужон] ни в чем не виновен, то мне страшно жалко их обоих, т. е. его и М[арию] В[асильевну]. – Я от нее получил письмо из Жирардова, где она работает на поле брани в сфере артиллерийского огня и пишет, что совершенно не боится чемоданов. Она писала тебе, но не получила от тебя ответа, просит тебе передать лучшие пожелания. – Погром в Москве ярко показывает то чувство ненависти, которое русские люди питают уже с давних времен к иностранцам, вообще, живущим в России, а, в частности и главным образом к немцам, которые всецело сами виноваты во всем этом. Это очень важное и крупное событие в истории России и правительству должно быть совестно, что оно всегда запаздывает в своих реформах, не предупреждает фактов, как это следовало бы, благодаря чему всегда множество человеческих жертв. – Как я желал бы для дорогой мне России «мудрого правительства», чем бы можно было хвастаться перед всеми европейскими государствами, но придет ли такое время, если и да, то еще не скоро, я боюсь! – Я плохо формирую свою мысль, но все-таки знаю, что ты все поймешь, что я пишу, и даже прочтешь между строчками все то, что я не написал. – Ко всему сказанному прибавлю, что я бесконечно счастлив, что жена моя русская, и хотя многие теперь чувствуют, что я был прав, женившись на русской, а не на немецкой (Амальхен), и что прошли те времена, когда царила одна китайщина, как в отношениях между людьми, так и в их действиях, так все-таки эти многие никогда не сознаются в своем заблуждении и узких понятиях в настоящих и действительно полезных целях жизни. – Мне очень хотелось бы получить подробное письмо от Алеши с описанием погрома, о распоряжениях Юсупова (бедный папаша, вот не повезло ему!), Адрианова, об отношениях московского общества к [великой княгине] Елизавете Ф[едоровне], что он сам думает о Гужоне и т. д. и т. п. – Жирар забил тревогу, не получив от курьера письмо. Вышло это так: Жирар выехал из Петрограда обратно на позицию, а Ивлев в то время не найдя здесь адресата, отвез письмо обратно (около 15 мая) и, как потом оказалось, сдал это письмо старику Ж[ирару] в Гатчине. Я же хотя и заранее знал, что никакого такого письма я у себя не оставил при отъезде, все же для отчистки совести попросил Джонсона проверить на моем письменном столе и одновременно телеграфировал Качалову – вот тут-то и выяснилось, что письмо было вручено старику.

Фотографии мне страшно нравятся, почти все удачные, как твои, так и мои, только каким образом я ухитрился снять две на одной, не понимаю, это очень досадно. Ты мне указываешь на два твоих снимка, на которые я должен обратить особое мое внимание, снимок на подъезде в Ропше, действительно гораздо удачнее моего. Ты же почти на всех [снимках] вышла очень удачно: в Петергофе у моря – мило, за чайным столиком у Самсона также, за Чиркиным на траве около баранчиков – трогательно, там же в большой группе ты, выглядишь Кокинской женой, там же в другой группе, которую снимал Джонсон, – не без кокетства, на скамейке в Зверинце с Вяземскими и со мной веселой барышней, в Зверинце на скамейке с собаками – мила и покорна, у дворца в Peccard как ты, так и мотор, один к другому подходите, и ты очень мила, на спине Дж[онсона] – также мила, в моторе, где лежишь, ты вышла замечательно естественно и хорошо, около мраморной скамейки ты просто прелестна и, наконец, у ступенек, там же в дворцовом садике у черемухи, ты вышла так удачно, что просто слов нет, чтобы выразить, до какой степени ты мне на этой карточке нравишься «tu est si belle et de’sirable» (“Ты такая красивая и желанная” – фр.), поворот головы, ножки, ручки, прелестная грудь и вся, вся ты выглядишь красавицей. – Как я изумительно глупо поступаю тем, что показываю всю мою любовь и восхищение к тебе, ведь это лучший способ потерять твою любовь ко мне. Но я уверен в твоей постоянной любви ко мне, как ты мне постоянно прежде замечала, а ты – в моей!!!

6 июня. – Сегодня утром должен закончить это письмо, а то не успеть курьеру уехать с вечерним поездом из Тарнополя в Волочиск. – С Ларькой [Воронцовым-Дашковым] мне еще не удалось поговорить, т. к. не успел, но на днях непременно поговорю. Относительно лазарета и перевода его в Тарнополь сделаю сегодня зависящее от меня распоряжение. – Надеюсь, пальчик у Беби поправился, бедный мальчик, воображаю, как это было больно. – Я чувствую себя довольно хорошо (говорю довольно), т. к. испытываю почти все время страшную вялость и не могу даже заставить себя делать гимнастику. Все последние дни сидим мы безвыездно дома, за исключением одной маленькой прогулки верхом и другой на автомобиле. – Помнишь, при отъезде у меня болело левое ухо. По приезде сюда прорвался маленький нарыв (очень маленький) – теперь же у меня снова то же самое, только в обоих ушах симметрично. Эти нарывчики находятся неглубоко, но их не видать, т. к. за заворотом уха, порядочно больно и спать могу только на спине, но это, конечно, пустяки. Моя обычная боль беспокоила меня всего двое суток, но уже вчера не болело больше. – Умоляю тебя, Ангел мой, не беспокойся обо мне, ибо нет никаких в этом причин. – Еще раз от всего сердца благодарю тебя, моя горячо любимая Наташечка, за твою ласку и заботы; будь здорова и да благословит и сохранит тебя Господь. Мои мысли никогда не покидают тебя ни днем, ни ночью и все мое существо, как душа, так и тело, томятся по тебе. Мысленно крепко, крепко обнимаю тебя и целую тебя всю с любовью и страстью.

Весь твой мальчик Миша.

P.S. Прошу мне прислать 1 суповую ложку, 2 чайных, по 2 вилки маленьких и больших, по 2 ножа также мал[еньких] и больш[их] (которые я буду употреблять за столом).

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 20. Л. 88–95 об. Автограф.

10–15 июня 1915 г. – Тлустэ.

Моя родная и прелестная Наташа,

Мы только недавно кончили обедать, теперь я один и пользуюсь случаем, чтобы немного поболтать с тобою. Если бы ты знала, как я соскучился без тебя, plus je devieus vieux, plus je suis amoureux de toi, ma femme cherie! (“К тому же я старею, к тому же я влюблен в тебя, моя дорогая жена!” – фр.). – Это не к добру и, вероятно, обозначает приближение старости, а, кроме того, такая с моей стороны любовь и неумение ее скрывать может на тебя действовать исключительно расхолаживающим образом, и я знаю и чувствую, что это так и что это тоже есть. При первом знакомстве я тебе нравился: «adorable figure» (восхитительная фигура – англ.) часто говорилось, глаза нравились, фигура также, сапоги, gallifet, форма кителей, фуражек все это когда-то нравилось, а за последнее время ничего из всего сказанного не поощряется, и вот причина, почему действительно все пришло в упадок, мне самому стало все равно, глаза стали, как у мороженного судака, какие-то тусклые, бесцветные, цвет лица бледный, и вообще я так, так себе не нравлюсь и так себе надоел, если бы только ты это знала; и я тебе это говорю не с тем намерением, чтобы тебе жаловаться, а для того, что я понимаю, что тебе, например, Ландыш (имеется в виду великий князь Дмитрий Павлович. – В.Х.) может нравиться и интересовать тебя гораздо больше, чем я тебе. Виделись ли Вы теперь в Петрограде? – Вероятно, недавно выехал курьер и я надеюсь, везет от тебя длинное и милое письмо; я считаю, что послезавтра в 3 или 4 ч. дня он приедет сюда. – Романов и Никулин благополучно переехали в Тарнополь, где приготовлена очень маленькая квартирка, ввиду чего приготовили также и усадьбу в 6-ти верстах от города, где будет во всех отношения гораздо удобнее нам разместиться. [Л.Л.] Жирар ездил туда два раза и очень хвалит усадьбу. – Мне страшно досадно за Львов; казалось, что никогда больше ни австрийцы, ни немцы туда не попадут, как и вообще на всю завоеванную нами Галицию, но не тут-то было, и уже отобрано ими обратно, я думаю, не менее половины. – Все последнее время инициатива в руках противника, хотя далеко не на всем фронте, и мне кажется (я почти убежден), что недалеко то время, когда перевес будет на нашей стороне и все посыпется обратно в хаотическом беспорядке, и уж больше наступать они не будут в силах. Унывать и думать, что мы не победим, просто грешно. В действующей армии дух хорош, меня только немного беспокоит, как бы в России не испортилось настроение и не началось бы движение против продолжения войны до конца полного разгрома австро-германской армии. Если только теперь заключить мир с ними, то это будет конец всякому дальнейшему мирному житью и угнетающий всех и разоряющий весь экономический быт России милитаризм, окончательно погубит нас. – Армия наша огромная и в численности, несмотря на большие потери, уменьшаться не будет, а у противника она будет становиться все меньше. Кроме того, [Л.Л.] Жирар вчера привез очень утешительную новость из штаба, который в Тарнополе, а именно: подвезено огромное количество артиллеристских снарядов всех калибров, и таким образом устранится та главная причина, которая не позволяла вести решительных действий. Надо брать пример с англичан, которые гораздо тверже нас духом, ведут все в жизни систематично и что задались целью, то уж доведут до самого конца.

С милым Ларькой [Воронцовым-Дашковым] я говорил третьего дня и узнал, что он ее очень любит и его твердое решение, т. е. намерение жениться на ней, но он пока выжидает, не желая огорчить больного старика отца. Он также сказал, что самое трудное – это говорить с матерью, у которой очень тяжелый характер и которая очень расстроит в таком случае старика. Ларька с ними еще ни разу не говорил, ни с сестрами также, несмотря на очень хорошие отношения между ними. Я ему, конечно, не посмел сказать то не симпатичное, что я слышал о Людмиле Н[иколаевне] [Ушковой], так как это было бы только лишним для него огорчением, а, кроме того, ведь не влезть же в чужую душу, может быть, она и глубоко любит его и сделает его счастливым. – На этих днях я кончил читать «Les Civilises». Книга эта мне понравилась, написана замечательным слогом; описывается гнилой нрав общества, так называемых les civilises, т. е. тех, которые считают себя цивилизованными. Герой романа Comte Fierce, моряк, очень симпатичный молодой человек, но совершенно бесхарактерный, окружен скверно, делает предложение прелестной барышне, потом снова попадает под скверное влияние, в конце концов, во время морского боя против англичан, погибает героем со своим миноносцем. Наташечка, прочти эту книгу, она тебя, наверное, заинтересует. Теперь я начал читать «Les Disciple», то, что ты мне прислала. – Только я не знаю, стоит ли ее продолжить читать, уж очень нудно, наверное, ты ее не читала – не твой тип книги.

14 июня. – Моя дорогая Наташа, продолжаю писать сегодня, а вчера совсем не имел времени, то одно, то другое мешает мне, так и прошел весь день. Курьер приехал вчера около 6 ч. вечера, запоздал на целые сутки из-за поезда. – Благодарю тебя за длинное и интересное письмо, но не скрою от тебя, что оно меня ужасно опечалило. Я в ужасном настроении был и раньше, а теперь чувствую себя совершенно разбитым и без всяких сил, как физически, так и нравственно. Все эти десять дней я чувствовал себя отвратительно. Четыре дня ходил с компрессами на ушах, благодаря чему вся голова была перевязана. У меня оказались форменные фурункулы в ушных раковинах, и так как это было на хряще, то особенно больно и чувствительно. Спал отвратительно и утомительно, т. к. лежать мог исключительно на затылке. На днях нарывы прорвались, но левое ухо еще побаливает. – Хотя тон моего последнего письма был веселым, как ты мне пишешь, на самом же деле я вовсе не думал быть хорошо настроен. Вообще с тех пор, как я сюда вернулся, я просто не знаю, что со мной делается, до того я изнываю от тоски, от слабости, сплю отвратительно, аппетита никакого и сижу целыми днями дома, несмотря на чудную погоду и временами свободное время. Только одну прогулку сделали на автомобилях в одно покинутое имение, где собирали на грядках землянику, после чего я еще больше раскис. – (Писать мне очень трудно, ибо не проходит 5 минут, чтобы кто-нибудь не попросился бы ко мне). – Тяжело же мне на душе по той причине, что что бы я ни сделал, ты всегда меня осуждаешь. Не приехал я на похороны [великого князя] Константина К[онстантиновича] по той причине, что я только недавно возвратился из продолжительного отпуска и не считал себя вправе опять уезжать, ведь теперь война, а не игра в солдатики. Когда меня уберут отсюда, ну тогда дело другое, а пока я командую дивизией, то это невозможно так часто разъезжать, а если это делают другие мои родственники и делают неправильно, то это для меня не пример. Ведь я же не веселюсь здесь, а изнываю, и ты сама отлично знаешь, что если только мне удастся вернуться домой, то я буду самым счастливым человеком. По этому поводу я предприму шаги, только никому не рассказывай об этом. В начале июля Ларька поедет в Россию и будет по этому поводу иметь разговор с моей матерью и братом. До этого разговора он заедет к тебе. Только еще раз прошу об этом молчать. – Мне бы хотелось тебе ответить на все, что ты пишешь, но не успеваю, а кроме [того] мне трудно изложить мою мысль точно, потому я отвечу в следующем письме к тебе.

15 июня. – Кончаю мое письмо сегодня. Оно написано отвратительно во всех отношениях, и мне очень это досадно, но я в растрепанных чувствах и мне трудно сосредоточиться. Благодарю тебя за ласковый конец твоего письма, но, к сожалению, он меркнет от общего тона письма, может быть, я и ошибаюсь и мне так только кажется, потому что я уже был в мрачном настроении. Прошу не обращать внимания на это письмо. Я хотел бы его разорвать и написать другое, но времени нет и в результате ты останешься совсем без письма. – Итак я кончу на сегодня, прибавив всего несколько поручений и ответив на твой запрос: прогулка по каналу в Зверинце была 8 мая, а фотография в дворцовом садике у черемухового кустика 19-го мая. – О брате Зейферт я писал, но о результате не знаю, потому прошу тебя запросить или Miss Lina или Елизавету Ивановну, было ли что-нибудь для него сделано? – Еще попрошу тебя купить у Ферейн дюжину бутылок белой хинной воды, а у Брокар, или туалетной воды, или цветочного од[еколо]на – Колон. Удобнее было бы приобрести несколько бутылок, а мне присылать по одной бутылке по мере надобности. Хинную воду также присылать по одной бутылке. – Я буду рад получить еще некоторые подробности о погроме. – Хорошо ли ты проводишь время в милой Москве, как я рад был бы быть с тобой. – Прошу отдать починить карандаш. – Прощай, моя дорогая Наташа, мысленно всегда с тобою, обнимаю крепко и нежно целую твои руки.

Всем сердцем и душой твой Миша.

P.S. Цветы я хотел еще послать прошлый раз, но забыл их вложить, к этому же письму они не подходят.

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 20. Л. 97–102 об. Автограф.

20–23 июня 1915 г.

Моя родная и другая Наташа,

Только вчера ты, наконец, получила мое письмо, за которое, как ты мне телеграфировала, ты меня не благодаришь. Обижаться за это я не имею в данном случае права, т. к. действительно письмо мое было отвратительное, но не без причин. До получения твоего письма оно было ласковое и бодрее, а после прочтения твоего письма, как ты, вероятно, заметила, я сильно понизил тон (в смысле бодрости). Дело в том, что мне кажется, что ты не всегда бываешь справедлива ко мне и слишком меня критикуешь во всем; я вовсе не говорю и не нахожу сказать, что я всегда бываю во всем прав. Что же касается моей совести, то она делится на две части: я чувствую, что должен в такое тяжелое время служить для России и служить здесь на войне в строю, как бы тяжело мне ни было – (вот это одна половина). – А другая часть моей совести, зная, как ты мучишься моей службой тут вдали, мне не дает покоя ни днем, ни ночью. Эта мысль меня беспощадно грызет и до такой степени меня угнетает, что и выразить этого не могу. – Я, конечно, теперь ищу выход и буду стараться получить, если только возможно, другое и, главное, не строевое назначение, которое мне бы дало возможность вернуться домой, чтобы быть с тобой, мой Ангел. Я человек терпеливый, может быть, даже слишком терпеливый, из-за которого терпят даже некоторые несправедливости самые близкие мне люди, все это я сознаю отлично, но время, которое переживает Россия и весь ее народ, такое тяжелое, что, по совести говоря, мне было невозможно не пойти сразу в строй, и я убежден, что этим самым поступком я тебе принес пользу в общественном мнении, с которым, к сожалению, до известной степени приходится считаться. Наташечка, ты отлично знаешь, что не будь этой ужасной войны, мы бы спокойно жили за границей и мне бы и в голову не приходило поехать в Россию без тебя хотя бы на один день. А также ты напрасно обижаешь меня, написав, что в случае, если бы ты не получила разрешения возвратиться в Россию, то я, будто бы, все-таки тебя оставил в Англии и уехал бы один. Нет, я этого бы не сделал так же верно, как я об этом тебе пишу. Ведь я же уехал бы тогда с моей матерью, и как она этого хотела, значит тем более потом я не уехал бы один и не оставил бы тебя одну в Англии. – Запылал я к тебе такой любовью (как ты мне пишешь) не потому, что чувствую, что несправедливо к тебе отношусь, а просто по той причине, что я ужасающим образом скучаю без тебя, тягощусь разлукой, жалею тебя в полном смысле этого слова, а кроме того, чем больше я живу с тобою, тем больше я тебя люблю, ценю, уважаю. Ты не можешь отрицать этого, т. е. моего искреннего и сердечного отношения к тебе, не правда ли Наташа? – И вот зная, как ты страдаешь от разлуки (но я думаю, что я еще больше), я и решил хлопотать о том, чтобы меня отсюда убрали. Ларька [Воронцов-Дашков] поедет в Петроград через две недели и поговорит об этом, впрочем, я об этом тебе уже написал прошлый раз. – Сколько несчастья принес и приносит людям Василий Федорович. Я на днях прочел книгу «Кайзер без маски», которая мне очень понравилась, и мне кажется, что это правда, а не фантазия художника. Личность старика графа фон Шверин замечательно симпатичная. Характер Вильгельма совершенно правильно и даже беспристрастно описан, вот когда вышла наружу вся его дьявольская натура и политика, и вскоре, отрезвившись, немцы поймут и увидят это. Прочти эту коротенькую книжку. «Les Disciple» я продолжаю читать и на днях кончу, но если б не ты мне ее прислала, то я бы читать не стал, не нравится. – За фотографии тебя благодарят, т. е. [Б.В.] Никитин и Гиви Амилахвари. Снимала ли ты в Москве, если да, то прошу мне прислать на показ, а также и гатчинские снимки. – Я очень рад, что как дом, так и сад теперь вполне благоустроены. Я бы тебе посоветовал пригласить Сурова, пусть он снимет фотографией самые красивые углы нашего милого сада. В этом году я так и остался без ландышей, сирени и белых фиалок, что очень печально. – Трогательные Капнисты изредка присылают землянику и компот из нее. Свежую землянику я просил их больше не присылать ввиду того, что она приходит почти вся испорченная. Земляничный компот Дорондовского, т. е. Верховцева также вкусный, я только не понимаю, почему он перестал посылать соленое масло, как я просил делать, несоленое здесь совсем ни к чему и через несколько дней становится почти несъедобным из-за жары. В телеграммах я все забывал тебе об этом написать. – Мне также, как и тебе, приходится перескакивать с одного предмета на другой, только из-за того, чтобы не забыть об этом написать. – Инна Алек[сандровна] [Эриванская] на этих днях уехала в Петроград, наверное, ты ее вскоре повидаешь. В их отряде постоянные недоразумения и ссоры и соревнования между сестрами, кто там прав, кто виноват, совершенно невозможно сказать, я думаю, что все виноваты. У нас теперь ушли две хорошие сестры: Старосельская и Лебедева. Инне А[лександровне] я посоветовал оттуда уйти, посоветуй и ты, а то у нее постоянно выходят какие-нибудь обиды и, в конце концов, может случиться какое-нибудь крупное недоразумение, что будет крайне неприятно ей самой и ее друзьям. Она хороший человек, но очень невыдержанная, да и повиноваться не умеет, и вот те причины, почему таким натурам не стоит даже и стараться служить, все равно ничего хорошего не выйдет из этого. Не скажи ей только, что я о ней написал. То, что ты пишешь о Юзефовичах, не так; не понимаю, кто занимается такими сплетнями и кому это надо. Можно их обоих не любить, но говорить того, чего нет, не следует. Вера Мих[айловна] [Юзефович], как я тебе писал, работает без передышки с маленьким поездом между ст. Торские и Тлустэ. Остальной мой поезд перекатан на российскую колею и будет ремонтироваться в Одессе или в Киеве, персонал за это время будет отдыхать. Юзефович с женой видятся ежедневно, или почти ежедневно (я так думаю, но не знаю). Здесь же, т. е. в нашем расположении, я ее ни разу не видел. Наташа, мне жалко, что тебя сумели люди так восстановить против Юзефовича. У него, может быть, много недостатков, но по отношению меня его нельзя ни в чем упрекнуть. В отношении тебя также он никогда ничего не сделал чего-нибудь нечестного или некорректного. Ты почему-то вообразила себе, что он мешал нам видеться или вообще во всем желал влиять на меня в служебном отношении и т. д. Я могу тебя уверить, что это не так. Правда одно, что без меня ему крайне трудно бывает, и вот вся причина, почему он ждет всегда с нетерпением моего возвращения в дивизию. Наша дивизия не регулярная часть, и командовать ею совсем не так просто, как может казаться; столько постоянно вопросов всяких, обид, жалоб между полками и т. д. Когда я здесь, тогда все это принимает более мирный оттенок, а без меня ему более чем трудно. В боевом отношении он большой молодец, всегда делает правильную оценку и отдает соответствующие распоряжения, которые приводят к хорошим результатам. – С [В.А.] Вяземским теперь он в отличных отношениях, не знаю, кто тебе мог сказать то, что ты мне написала. Я Вяземского вчера сам нарочно спросил об этом. Когда я был в отсутствии, то, кажется, Юз[ефович] сердился на Вяз[емского], что конвой остался без своего командира, а теперь командует им другой офицер, вот и все. А кроме [того], в то время вышел приказ от Верховного [главнокомандующего], который гласил с большой строгостью об отчислении всех лишних и прикомандированных к штабам офицеров – обратно в строй, таких у нас было несколько человек, в том числе [Л.Л.] Жирар, [В.А.] Вяземский и [Б.В.] Никитин. Но этот вопрос уладился, и они все остались на прежних местах; «c’est comme cela qu’on ecrit l’ Ristoire» (“вот как мы писали историю” – фр.). – Я все это пишу к тому только, чтобы ты не сердилась на Юзефовича, который мне действительно очень предан, без всякой задней мысли. О тебе он меня всегда спрашивает. После войны он собирается уйти в отставку и его мечта попасть в Гос. Думу. Итак, не сердись на Юзефовича. – Как безумно счастлив я буду тебя повидать в июне, как ты мне пишешь, только вопрос, где это будет, в усадьбе под Тарнополем или где-нибудь еще ближе к России, что, кажется, к тому и клонится. – Холин на днях возвратился из Москвы и привез мне письмо от Юлии Владиславовны [Шереметевской]. Она пишет, что собирается приехать с Кирюшей в Гатчину.

21 июня. – Моя нежная дорогая девочка, я получил вчера вечером твою телеграмму из Гатчины, ты извещаешь о твоем возвращении из Москвы и также о том, что оступилась и оборвала связки, моя бедная, дорогая, маленькая, мне так тебя жалко, что просто и сказать не могу, и так досадно, что меня нет около тебя, я бы мог помассировать твою бедную больную ножку и, вообще, проводил бы день с тобой, и тебе не было бы так скучно лежать. В растяжении, которое у меня также было два раза в жизни, самое главное это компресс и массаж, последний надо делать два раза в день минут по 10–15 и продолжать его очень долго, т. к. это больше всего укрепляет связки. Как это ты ухитрилась сделать, и где, на вокзале? – Джонсону изъявляю свое полное неудовольствие и объявляю строгий выговор за то, что не бдительно печется о моей супруге. – Я знаю, как это ужасно болезненно, но надеюсь все-таки, что боль скоро успокоится, что ехать ты будешь хорошо и, наконец, что тебе не придется долго лежать. – Хорошая ли у вас теперь погода в Гатчине и есть ли белые фиалки? – Я очень рад был узнать из твоего письма, что Юлия Петровича [Гужона] не только освободили от ареста, но даже совсем оправдали (я так понимаю, раз Маклаков был смещен в связи с этой историей). – Я очень жалею всех тех несчастных, которые пострадали от погрома. Хорошо, что Липовка только частью пострадала, что бы сказала дорогая Ольга Сергеевна? – Наташа, нехорошо с твоей стороны мне не верить; раз я тебе обещал не летать, значит, за твоей спиной, никогда этого и не сделаю. Я у них, т. е. у летчиков, был, когда они получили новый аппарат «Voisin», и снимал там фотографии. На днях был воздушный бой. Два немецких аэроплана преследовали одного нашего, причем скорость была на их стороне, кроме того, они оба обстреливали его из пулеметов, а наш отстреливался одним только револьвером. Подлетая к Тлустэ, другой наш летчик поднялся на «Voisin» выручать своего товарища, но впопыхах забыл взять с собой пулемет. Оба немца оказались большими трусами и показали нашим свои удирающие хвосты. Это все происходило поблизости от нас. Батюшка [Поспелов] и Иван А[лександрович] [Кадников] в это время гуляли по шоссе и наслаждались чудным теплым вечером. Дуэль между аэропланами сначала им казалась весьма интересной, но когда начали свистеть вокруг них пули, то решили лучше спрятаться, что и сделали в дренажной трубе под шоссе. Доктор при этом проявил полную панику и летел кубарем по насыпи, а батюшка, не торопясь и смеясь, спустился с дороги, но, так же, как и первый, спрятался на четвереньках в тесной и грязной трубе. – Положительно, в жизни нет трагизма без комизма. – Кувыркалегии телег можно почти всегда избежать, если вовремя остановить машину, надо чувствовать и соображать каждый случай, когда же у шофера этого чутья нет, тогда подобные случаи (как с вами были по дороге в Лисино) будут постоянно повторяться. Как мне досадно, что я не был с Вами в Лисино; странно, что вы нашли так мало ландышей. Лисинским старичкам я написал благодарность за их память. Я надеюсь, что дети продолжают гулять в дворцовом парке и кататься в Зверинце. Живет ли [великая княгиня] Ксения [Александровна] в Гатчине и приезжает ли туда моя мать и как часто? – Я думаю, что можно почти наверное сказать, что немцы до Гатчины не дойдут, мне это кажется совсем невероятным. Ты можешь спокойно и без опасений там устраиваться. Снаряды в большом количестве должны получиться с 1-го июля. Я наверное знаю, что с 1 июня будут выделывать по 2 000 000 снарядов в месяц, значит через недели две вся артиллерия, находящаяся на позициях, получит большое количество снарядов. Затем, насколько мне известно, из Америки вскоре будет получена большая партия винтовок. Про японскую тяжелую артиллерию, кот[орая] прибыла, я тебе писал в прошлом письме, Холин проездом через Киев встретился с японскими офицерами в каком-то ресторане, которые ему это сообщили, так что это факт несомненный. Вот получив все это и влив всю эту силу в армию, я и думаю, что тогда мы должны будем двинуться вперед и снова завоевать все утерянное нами пространство. Я не совсем верно написал, вопрос не в пространстве, а в том, что[бы] разбить армию противника. Вся настоящая война нам показывает, что делают как раз обратно. Все высшее начальство трепещет за отданную пядь земли и не заботится о том, что[бы] в главных местах собирать большой кулак и там обрушиваться на противника; но эта несложная и, казалось бы, разумная мера, до сих пор не применяется. Желают быть сильными по всему фронту, что, конечно, невозможно, и в результате мы почти всюду слабы. Но теперь довольно писать об этом.

23 июня. – Моя душечка родная, от всего сердца благодарю тебя за другое и ласковое письмо, только ты напрасно говоришь, что я правду слушать не люблю и что поэтому надо молчать. Это не так, Наташечка, правду надо всегда знать, и всякая правда сопряжена тесно с справедливостью, и так как я по натуре своей справедливый человек, то всегда выслушаю всю правду и буду благодарен за откровенность; ты не можешь этого отрицать и сама знаешь, что я на своем веку, в особенности за последние годы, многое выслушал и многое вытерпел со всех сторон. В чем не прав, я всегда сознаюсь. Как пример возьму последний случай, т. е. тот факт, что я не приехал на похороны [великого князя] К[онстантина] К[онстантиновича]. – Я по своей совести считал, что не имел нравственного права отсюда уезжать, ввиду того, что так недавно до этого был в продолжительном отпуску, а кроме того, и время неспокойное. Мне же самому было бы несравненно приятнее лишний раз побывать с тобой. Я и не буду спорить и доказывать, что я только прав, а ты и другие, которые не моего мнения, не правы. Я хочу только одно сказать и доказать, т. е. убедить тебя, что когда я что-нибудь решаю, то действую всегда по совести. Поэтому я надеюсь и убежден, что ты всегда будешь мне говорить всю правду, как всегда это делала, не надо только никогда сердиться и портить этим отношение. – От души надеюсь, что твоя ножка скоро поправится, ужасно это досадно и то, что 27-го тебе нельзя будет двигаться. Кроме подножки на автомобиле, наверное, еще виноваты твои каблуки. – Что касается моей неэлегантности за последнее время, то ты сама знаешь, как трудно добиться какого-нибудь толка от портных и сапожников, когда самому не приходится или почти не приходится их видеть и объяснять, что хочешь и как. А кроме того, мы жили за границей, а возвратившись оттуда, я временно носил то старое платье, которое у меня было, а затем пришлось надеть черкеску, которую ты презираешь. В настоящее время я ношу китель и брюки из холста с желтыми сапогами. – Я полагаю, что тебе бы это понравилось, когда мы встретимся, я буду продолжать в этом ходить, т. е. носить это платье. – Все, что ты написала о Москве, мне было очень интересно читать. Из всего этого факта видно совсем ясно, что Юсупов (что и можно было ожидать) как администратор никуда не годится. Жалко бедного Оболешева, который постоянно должен иметь с ним дело. Он мне еще не прислал письма. – Очень благодарю тебя, Ангел мой, за все, что ты мне прислала, во всем видна заботливость, и буду надеяться, та прежняя любовь, которая мне дороже всего на свете. Хинная вода пока не для меня, а для Коки, я же продолжаю аккуратно втирать свой lotion De’queant, но толка, вероятно, от него также никакого не будет. Пожалуйста, пришли мне прочную губку для ванны, от моей почти ничего не осталось. – Я только что проверил в дневнике то, что ты меня просила, но так как ты во всем «Фома не верный» (так в письме, правильно: Фома неверующий. – В.Х.), то я перепишу тебе оба дня: 17-го мая. После завтрака мы прошлись по саду, а в 2 3/4 ч. они (т. е. Амилахвари и Никитин) уехали. В 6 ч. Наташа, Вяземские, Джонсон, Кока и я поехали в Чиркинский домик… и т. д. Да, кроме того, я помню, что мы оставались дома до чая, пишу дальше: 19-го мая. После завтрака Наташа, Вяземские, Джонсон, Кока и я поехали ко дворцу и нарвали там тюльпанов и нарциссов, затем мы отправились по оранжереям, где сорвали несколько роз… и т. д. – Из этого ты видишь, что 19-го это именно тот день. – Благодарю тебя за присланные фотографии, по сюжетам они очень милы, но действительно снимки не вполне удачные, как будто попал свет на пленки. Ты мне ничего не ответила на мою телеграмму – снималась ли ты у Трунова, но, во всяком случае, сделай мне удовольствие и снимись у Boissonat, мне так хочется иметь твой портрет в низком декольте, как я тебя говорил, и без меха, а то мех все закрывает, сделай это для меня, когда будешь в Петрограде! – Я надеюсь, что это письмо ты получишь 27-го утром, я курьера нарочно не задержал, чтобы он мог в этот день вручить мое письмо. Мне очень больно не провести день твоего рождения вместе с тобой, моя дорогая Наташа. От всего сердца поздравляю тебя и шлю самые лучшие пожелания и чтобы Господь скорее нас снова соединил, и я также надеюсь, что 26 августа я проведу в уютной Гатчине и мы поедем куда-нибудь в лес на пикник. – Извиняюсь за очень [плохо] написанное письмо, но почерк за последнее время что-то ухудшается. Да хранит тебя Бог. Мысленно крещу тебя, моя дорогая нежная девочка, ласкаю и горячо обнимаю тебя, будь здорова.

Весь твой мальчик Миша.

P.S. Благодарю за книгу «Русский барин».

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 20. Л. 103–115 об. Автограф.

6–7 июля 1915 г. – Глембочек.

Моя душечка родная и дорогая Наташа, только что приехал курьер и привез твое милое письмо, за которое я тебя крепко обнимаю и нежно целую. Только, конечно, оно не длинное, но в этом никто не виноват. Теперь я объясню тебе все, что произошло с тех пор, как я тебе писал последний раз. – [Я.Д.] Юзефович и я решили, что для пользы дела, лучше всего будет мне съездить к Верховному [главнокомандующему], поговорить с ним лично и сказать ему, что дивизию необходимо поставить в резерв где-нибудь в России ввиду того, что с 1 декабря она непрерывно в работе. Кроме того, я во всяком случае хотел выхлопотать себе отпуск на 6 недель, т. к. чувствую себя неважно – большая у меня слабость и ужасная вялость, я всячески борюсь против этого, но ничего не могу с собой сделать. В те дни, мою дивизию изъяли из передней линии, хотели дать полкам отдых, расположив их в окрестности Тлустэ. Мой отъезд был назначен на 2 июля. Но не тут-то было! 1 июля противник переправил довольно большие силы на левый берег Днестра восточнее нас и повел наступление на небольшие наши части. Мы получили приказание туда идти, что и сделали 1-го к вечеру. Со 2-го по 5-е 1 бригада была все время в тяжелых боях и понесла тяжелые потери, офицеров убито 4, ранено 4, без вести пропал 1, а всадников убито 20, ранено 130. Ужасно жалко Соколовского, такой был жизнерадостный и великолепный офицер. Моя 2 бригада (полк[овник] Хагондоков) находится в бою с 3-го числа на другом участке и продолжает еще там находиться; у них уже 6 офицеров ранено, из них четверо тяжело.