Чтение онлайн

Твой Миша.

ГА РФ. Ф. 662. Оп. 1. Д. 20. Л. 62–71 об. Автограф.

17 апреля 1915 г. – Тлустэ.

Моя дорогая Наташа,

Посылаю это письмо с прапорщиком Венгеровым, который по болезни сегодня едет в дер Петроград (так в тексте. – В.Х.). Курьер должен был передать мое письмо еще вчера утром, но до сих пор я не получил от тебя телеграммы, это очень странно, грустно и меня это беспокоит, какая может быть причина такому молчанию. – М. Толстой, ничего не предупредив, уехал на сутки раньше, т. е. вчера. – Я все не могу забыть те глупости, которые он тебе рассказал обо мне, о моей прежней наивности, за это его можно назвать просто дураком и сплетником, я никогда не думал, что он такой вральман! – Вчера днем мы съездили на автомобилях в местечко Язловец, где осматривали руины замка-крепости XVI века, в котором жил князь Понятовский. Потом мы взошли в женский монастырь, который рядом. Две сестры нам делали онёры, показали церковь, парадные комнаты и сад, это польский монастырь, имеющий что-то общее с некоторыми монастырями у нас в Польше. Я сделал несколько снимков замка. – Третьего дня мы съездили к кабардинцам, для того, чтобы прогуляться у них в роще, а затем мы пили чай там же в лесу. Ларька [Воронцов-Дашков] всегда так мило умеет все устраивать. День был очень холодный и ветреный, но в лесу было все-таки хорошо. – До нас дошли слухи, что вместо Хана [Нахичеванского] к нам назначается [Г.О.] Раух, если только это верно, то это крайне печально; человек он очень умный, несимпатичный, в начале войны он командовал одной кавалерийской дивизией, которая входила в тот кав[алерийский] корпус, которым командовал Хан, и был отрешен от должности, кажется, за то, что был недостаточно… спокоен.

Теперь я кончу моя дорогая Наташа. Мои мысли всегда с тобой, и день и ночь и я ужасно тоскую по тебе, мой Ангел дорогой, так хочется быть всегда с тобой. Будь здорова и не забывай меня. Целую и ласкаю тебя без конца. Детей также целую. Да хранит вас Бог.

Весь твой Миша.

Открытка эта куплена здесь.

1) Надеюсь, все распоряжения сделаны о высылке автомобилей (телеграфом).

2) Прошу прислать дюжину открыток для моей корреспонденции.

3) Последние пасхи были невкусные. Невареных присылать нельзя, а рецепт вареных невкусный.

М.

ГА РФ. Ф. 662. Оп. 1. Д. 20. Л. 73–76 об. Автограф.

28 мая 1915 г. – Тлустэ.

Моя дорогая и родная Наташа, благодарю тебя еще раз за твое письмо, которое я получил, проезжая обратно через Брест на следующее утро. Генерал [Н.И.] Иванов со мной был очень любезен, но мое ходатайство о наградах не удалось и теперь решено больше не давать орденов за период боев, как это было в декабре; это распоряжение исходит не от него, а из Ставки. Enfin je ne snis pour rien (“В конце концов, я тут ни при чем” – фр.), я сделал все, что от меня зависело, и не отвечаю за чужую несправедливость.

В поезде было очень тяжело ехать, страшная пыль, духота и жара. В момент твоего приезда в Гатчину, мы приехали в Волочиск и, севши на автомобили, покатили через Тарнополь, Тлустэ и Залещики в Городенко, это местечко находится к западу от Залещики. Мы туда приехали в 6 ч. вечера и остановились в хорошем большом доме при костеле. Недолго пришлось там пробыть, т. к. с позиции я получил от [Я.Д.] Юзефовича извещение, что в виду сильного нажима со стороны противника приходится отступать и что он меня просит на ночь переехать обратно в Тлустэ. Мы так и сделали, весь обоз и все было отправлено ночью туда и мы сами на автомобилях приехали сюда в 2 ч ночи. Я считал и продолжаю считать, что это было глупо и ни к чему оттуда переезжать в ту ночь, это было преждевременно, там свободно можно было оставаться до 10 ч. веч[ера] следующего дня. – Сегодня в 4 ч. утра началась наша переправа на левый берег Днестра, одним словом, мы вернулись на прежние наши места, что, конечно, очень обидно. Будут ли они теснить нас дальше и переправятся ли через Днестр на эту сторону, сказать еще нельзя? – Мне, почему-то кажется, что они дальше не пойдут, а укрепятся на правом берегу. К сожалению, у них много артиллерии и снарядов – никогда не жалеют. – Моя Наташечка, мои мысли всегда с тобою. Хорошо ли ты себя чувствуешь? Как дети? Мне сегодня что-то не пишется, и я испытываю отсутствие энергии, посмотри, на что похож мой почерк, и исправить его сегодня я не могу. – Я с таким удовольствием вспоминаю весь тот месяц, который я провел с тобой в милой и уютной Гатчине, но зато теперь как-то особенно грустно и тоскливо на душе, пока снова не втянешься в здешнюю жизнь. Погода чудесная все время. Надеюсь, у вас тоже; лето должно быть хорошее и теплое. – На сегодня я кончу писать и прощусь с тобой, моя родная Наташа. Целую детей и шлю всем в доме привет, а тебя мысленно много раз целую [во] все мои любимые места и без конца ласкаю. Да хранит тебя Господь.

Весь твой Миша.

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 20. Л. 78–80 об. Автограф.

31 мая – 1 июня 1915 г. – Тлустэ.

Моя дорогая Наташа,

Еще недавно как мы расстались с тобой, сегодня ровно неделя, а мне кажется, что я давно тебя не видел и уже успел очень соскучиться по тебе. На душе все что-то беспросветно и очень уныло. Стараюсь, конечно, это чувство побороть, но пока ничего у меня не выходит. – Как ты поживаешь, мой Ангел, и хорошо ли себя чувствуешь? – Я постоянно мысленно с тобой, моя душечка родная. Мне интересно знать, какой был разговор между тобой и Ландышем (имеется в виду великий князь Дмитрий Павлович. – В.Х.). Наконец-то, погода у вас жаркая, ужасно жалко, что при мне, за исключением последних дней, все время был холод. Я прожил дома месяц, все-таки порядочный срок, были иногда грустные и неудачные дни, но, конечно, больше светлых и радостных. Если бы только поскорее окончилась эта ужасающая бойня! – Третьего дня я был на наблюдательном пункте, откуда руководил боем генерал [П.Н.] Краснов (заместитель кн. Вадбольского). В его отряд входили по несколько батальонов от двух дружин, две бригады Заамурских конных полков, затем 2 конные батареи и 2 конно-горных батареи. Мы находились за серединой всего нашего расположения, примерно в 1/2 версте от батарей и в 1 версте от стрелковой цепи, которую занимали кабардинцы, дагестанцы, ингуши и черкесы. Противник в тот день выпустил много 6-дюймовых чемоданов, которые разрывались над цепями (над окопами и батареями). Я снял один разрыв, но так как расстояние было большое, то я боюсь, что не вышло. Германцы недавно начали стрелять снарядами двойного действия, сначала разрываются в воздухе, как обыкновенные шрапнели, а головная часть снаряда действует, в свою очередь, как граната и при ударе о землю разрывается. Раненых было очень много и все от артиллерийского огня, страшно тяжелые поранения. Всего ранено было около 400 чел., а вчера 600. Иван А[лександрович] [Кадников] много работал на перевязочном пункте. Вера Мих[айловна] [Юзефович] молодцом действует все время. За апрель и май она перевезла в своих 4 вагонах 2000 чел. – Она страшно энергичная и распорядительная.

1-го июня. – Сегодня уезжает обратно в Петроград адмирал Небольстин (мой старый знакомый). Он был здесь по делу моряков. – Я пользуюсь случаем и пошлю с ним это письмо, сожалею только, что оно также короткое, но свободного времени у меня пока было очень мало, писать приходится только урывками. – Что касается моряков, то от нас уходят Страдецкий, Леванда, Обриен де Ласси и доктор Слободянников.

Противник снова занял Залещики и еще одну позицию также на левом берегу Днестра в нескольких верстах от этого местечка вверх по течению. С 29 числа мы удачно действуем. Противник понес тяжелые потери. Заамурская бригада, о которой я только что писал, атаковала в конном строю батальон, зарубив более 500 человек, благодаря чему в плен взяли очень мало. Кроме того, взято было несколько пулеметов. Они, бедные, потеряли также довольно много людей и лошадей, попав под пулеметный огонь. Все эти дни пленных в нашем районе взято не менее 1000. Причем германцы перемешаны в батальонах с австрийцами и в австрий[ской] форме.

Сегодня кончу, а с курьером еще раз напишу. – Поедешь ли ты в Москву и когда? – Я очень и очень скучаю без тебя, моя родная собственная жена; зачем я люблю тебя все больше и больше? Целую Тату и Беби; надо для них заказать маленький простенький экипажик (детский и легкий для ослика). – Нежно, нежно обнимаю и целую тебя всю, моя дорогая Наташа.

Весь твой Миша.

Взамен некогда любимым голубым глазам! (Последняя фраза была написана на маленьком квадратике бумаги и наклеена на место типографской надпечатки на почтовой бумаге: «Ландыш». – В.Х.).

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 20. Л. 83–86 об. Автограф.

31 мая 1915 г. – Гатчина.

Мой милый, пользуюсь случаем, что курьер уезжает только завтра, и хочу написать тебе еще немного и ответить на письмо, которое только что привез Коноплев. Он приехал в Гатчину с опозданием больше 11 часов, сейчас 9 1/2 ч. вечера, и он слез здесь в Гатчине. Мы все-таки приехали счастливо. Наш поезд опоздал только на один час. Милый Миша, мне было ужасно как-то грустно читать твое письмо, ужасно оно неласковое, и видно, что мысли твои были далеко, пока ты мне писал. Может быть, для войны и нехорошо, что вы отступили, но мне лично спокойнее знать, что ты находишься ближе к России и на насиженном месте. Все, что делается, в общем, совершенно никому не понятно, почему пошли так далеко за Залещик и почему опять отступили? Не проще ли было остаться на месте и окопаться или укрепиться сильнее. Как страшно и как грустно жить. Мне кажется, что если даже все и уцелеем, то здоровья хватит ненадолго после всех пережитых волнений. Я ужасно за тебя волнуюсь и плохо сплю, вообще, у меня опять началась сонливость и зевота, как при тебе одно время. Сегодня мне пишется легче, а последний раз я насилу писала, вроде тебя, едва водила рукой. На этой неделе, в среду или четверг, я хотела ехать в Москву повидать маму и привезти ее с собой. Ужасно грустно здесь жить одной и прямо по вечерам грустно, но, вероятно, придется отложить поездку из-за происшедших в Москве беспорядков, о которых ты, наверное, уже слышал. Там ужас что было, мне кн. [А.Г.] Вяземская описала подробно, а, кроме того, и наши тоже. Миллионные толпы громили в течение суток все магазины с иностранными вывесками, а потом пошли громить и русские магазины и, главным образом, винные погреба. Можешь себе представить, что это такое было. Княгиня мне пишет, что [по] улицам носятся вихри бумаг, валяются машины, станки, картонки, многое сожжено, все рояли фабрики Беккер выбросили на улицу и расколотили все окна в Николаевском дворце, т. к. в пьяную толпу был пущен слух, что [великая княгиня] Ел[изавета] Фед[оровна] скрывает там своего брата. 85 человек немцев было убито и Цинделя с дочерью утопили в Москве-реке. Княгиня [Вяземская] пишет, что улицы напоминали [1]905 год. Я абсолютно никого не жалею, по-моему, так им и надо. Носились, носились с немцами, дождались, пока за это взялась грубая сила. Юсупов так растерялся, что ничего не предпринял вовремя, а, упустивши момент, было уже невозможно что-либо сделать. Вся Москва им страшно недовольна, озлоблена на него за допущенный погром, но ему, конечно, все равно, другой бы давно слетел, а кто же тронет Юсупова! Интересно, чем это все кончится, но ехать туда сейчас неприятно, хотя бы из-за того, что позднее 10 ч. вечера нельзя выходить на улицу и все отели должны быть заперты. Говорят, что и против Е[лизаветы] Ф[едоровны] страшное озлобление, все знают, как она носится с пленными немцами. В общем, произошло то же, что и в Лондоне, но там толпа, конечно, культурнее, погромила только немцев, а у нас сейчас же напились, и все полетело к черту. Интересно было бы повидать кого-нибудь из наших. Мы все боимся, что будет повторение в Петербурге, но это был бы многим хороший урок. Воображаю, как трясутся теперь всякие «Дорфы» и «Берги».

Посылаю тебе письмо на имя княгини Вадбельской и Зянчка, которые она просила мне дослать в Пензенский госпиталь. Посылаю тебе письмо, которое получила от нее на этих днях, оно очень интересно. Но что делает Красный Крест! Вместо того, чтобы сейчас помогать в дни таких страшных боев и ужасающего количества раненых, – держат госпитали в свернутом виде и не дают им работать, а раненых провозят транзитом, и многие гибнут из-за поздней помощи. Я на твоем месте непременно заставила твой лазарет перевестись в Тарнополь. Львов все равно, говорят, сдадут, а дивизия, если будет сейчас в боях, то останется опять без всякой помощи и удобств. Ведь наша первоначальная мысль и была иметь офицерское отделение непременно для дивизии. Ты непременно обратно направь курьера через Львов, и пусть бедные Романов и Никулин оттуда уезжают.

Теперь прощусь с тобой, мой дорогой Мишечка, мне надо еще написать кн. Вадбольской. Нежно, нежно целую тебя и крещу много раз, не забывай меня и будь уверен в моей нежной любви. Еще раз обнимаю тебя, будь здоров, да хранит тебя Бог.

Твоя Наташа.

Видел ли ты Ларьку и говорил ли с ним? Сейчас звонил ко мне [Ю.И.] Лодыженский, он в Петрограде, поэтому яички и письмо кн. Вадбольской я отдам ему.

ГА РФ. Ф. 668. Оп. 1. Д. 78. Л. 57–58 об. Автограф.

4–6 июня 1915 г. – Тлустэ.

Моя душечка Наташа,

С курьером всегда что-нибудь случается, т. е. в смысле запозданий; по расчету он должен был бы быть здесь никак не позже вчерашнего вечера, но вот и сегодня утром все его еще нет. Я жду твое письмо с большим нетерпением, так хочу знать, как проводишь время, с кем видаешься и где бываешь, все это меня очень интересует, и хочется скорее это узнать. – Мы же пока продолжаем сидеть в Тлустэ, но, по всем вероятиям, через некоторое время мы, Бог даст, начнем наступать. Дивизия все это время очень хорошо действовала и ген[ерал] [Г.О.] Раух весьма ей доволен и считает ее очень надежной боевой единицей, тогда как некоторые наши соседи не отличаются в храбрости и стойкости. К нам подвезли вчера несколько тяжелых пушек, которые могут помочь, а до сих пор трудно было бороться с их тяжелой артиллерией. Погода эти дни изменилась, и после большой жары стало просто холодно, только 12°, сегодня погода чудная. Как досадно, что в день рождения Таты нельзя было вам съездить куда-нибудь на пикник. Третьего дня я получил чудную землянику от графини Капнист из Полтавской губернии, к сожалению, большинство ягод было с плесенью и помятых, ввиду этого земляника была сварена и обращена в компот, что было очень вкусно. Это мне дало мысль просить тебя присылать мне с курьером большое количество такого свежего земляничного компота, что будет мне хоть от части заменять мою любимую ягоду, которой здесь почему-то нет. На днях мы пошли к нашим летчикам. Их человек 5–6, они очень симпатичные и напоминают мне моряков. Они получили французский аппарат, который так хотели получить, системы «Voisin», мотор в 130 сил, скорость 120 верст в час, т. е. на 20 в[ерст] быстрее немецких аэропланов. В 20-х числах апреля я написал (по просьбе летчиков) письмо [великому князю] Александру Мих[айловичу], а когда вернулся сюда, просимый аппарат был уже получен, а на днях ожидается еще один той же системы. Воздушная разведка приносит все-таки большую пользу, правда, что не каждый день возможно делать разведку, но все же часто, а к тому и в тылу у противника. – Сегодня я тебя несколько раз видел во сне, только неясно и нам мешали другие. – Моя Наташечка, я читал твое длинное письмо от 20 апреля, но конец его меня очень огорчил, и это нехорошо и несправедливо с твоей стороны, так мне писать. Что же касается Семенова, то у меня никаких колебаний нет, и я на днях об этом напишу кому следует, что я его от себя отставляю с ему назначением пенсии. – Siocha я еще не писал, но напишу, и очень прошу тебя откровенно написать ему также все то, что тебя в то время обидело, – сделай это для меня, пожалуйста, пишешь ты так легко и время, конечно, найдется, какой-нибудь часок, вот и все. – Ты говоришь, что стоит только написать слезливое письмо, чтобы я простил тому лицу. Если это и так, то только к тем людям, которые менее виновны, но во всяком случае, такое с моей стороны прощение никогда не может коснуться, например: Мордвинова, Жирар, Семенова и т. п. – Грустно подумать, что так много подлых людей, а кто и из страху поступает подло; конечно, результат от всего этого один и тот же и с такими людьми не стоит иметь дела. Конечно, дело не в количестве друзей, а в качестве, большое счастье найти «настоящего человека» с большей душой, среди наших знакомых есть такие.