Чтение онлайн

Весь твой Миша.

Вербная суббота.

Батюшка служил в костеле – вербочки приехали из Киева.

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 20. Л. 41–42 об. Автограф.

18–23 марта 1915 г. – Тлустэ.

Моя родная, дорогая и горячо любимая Наташа, это письмо будет иметь вид прошения по размеру бумаги, зато рука моя, не чувствуя стеснение, а, напротив, двигаясь свободно по этому огромному листу, чувствует себя как рыба в воде. – Столько хочется сказать, что не знаю, с чего начать. – Последний курьер привез мне письмо от Ризочки, в котором он очень подробно пишет о болезни бедного, дорогого Беби. Слава Богу, что эта ужасная болезнь миновала, кроме того, из твоей телеграммы я тоже вижу, насколько положение его было серьезным; неужели все это началось с простого насморка? – Бедная Вера Сергеевна тяжело заболела, но надо надеяться, что она скоро поправится. Я запрашивал о ее здоровье дважды у Алеши, вчера получил ответ, он пишет «положение продолжает быть тяжелым, септическое внутреннее заражение, после операции сегодня все-таки лучше». – С Иваном Александровичем [Кадниковым] я по этому поводу говорил вчера, он говорит, что раз температура поднялась только семь дней после операции, то в таком случае не должно быть особой опасности для жизни, дай Бог ей скорей поправиться. – Иван А[лександрович] приехал сюда третьего дня вечером и ехал на автом[обиле] на Волочиск, оттуда на Тарнополь (2 часа ходу), затем сюда (4 ч. ходу). – Жалко, что он слишком поздно узнал, что ты была в Москве, благодаря чему не успел тебя видеть; он видел Алешу, но о болезни Веры С[ергеевны] ничего не слыхал. – Мы из Чортков перешли сюда 14-го числа; сделав этот переход верхом, всего около 20 верст. Тлустэ – это местечко, расположенное на хорошем шоссе. Дом, в котором я живу, совсем приличный. Как в Чорткове, так и тут, весь штаб помещается в отдельном доме, так что я надеюсь, ты будешь удовлетворена этим, не правда ли? – С тех пор, как я вернулся в дивизию, мне приходится писать как писарю, как наградные листы, так и боевые аттестации. Странно подумать, что на войне приходится временами писать еще больше, нежели в мирное время, благодаря чему отсутствие движения процветает вовсю, да, в сущности, когда и есть свободный часок и можно было бы воспользоваться прогулкой, все равно нет никакого желания выйти. А главное писать несносно если не бумаги, то письма или телеграммы. Что касается писем, то должен оговориться, я ненавижу писать всем, кроме как тебе, и, наоборот, я ужасно люблю тебе писать, раз мы в разлуке, единственный способ разговора в такое тяжелое и ненормальное время. За последнее время, кажется, на самом деле отношения между Италией и Германией совсем портятся. Я почти уверен, что Италия находится накануне дня выступления против Австрии; затем надо думать, что Румыния также не станет бездействовать (я подозреваю в нашу пользу, конечно), а за ней тронется и Болгария. Мне кажется, что нет основания бояться, чтобы Болгария пошла против России, конечно, все может быть, но это было бы слишком против здравого смысла. – Благодаря всем этим могущим произойти событиям, я лично начинаю надеяться, что конец этому кошмару может теперь прийти скорее, нежели предполагали. – Кроме нашего 2-го кавал[ерийского] корпуса, недавно сведен и 3-ий, под командованием начальника 10-й кав[алерийской] див[изии] графа [Ф.А.] Келлера; последний большой молодец, как с виду, так и по его решительным действиям. 4 дня тому назад он со своим корпусом переправился через Днестр (на русской земле) и повел атаку на австрийцев так стремительно и умело, что отогнал далеко за линию границы, захватив в плен 2100 чел. и большое количество обоза. – Моей дивизии пока мало работы; две бригады несут сторожевую службу вдоль левого берега Днестра, а одна бригада находится здесь. 12-ая кав[алерийская] див[изия] и 1-ая Донская казачья – занимают позицию (очень невыгодную) около местечка Залещики, что на Днепре, – к ним придали два пехотных полка. Надо думать, что через несколько дней, как только противник начнет отходить от м. Залещики, так мы тронемся, направление наше в настоящее время прямо на юг.

20 марта. – О военных делах больше писать не буду, написал же я только то, что считал полезным рассказать, чтобы хоть немного объяснить нашу местную обстановку.

Меня беспокоит, что вчера я не получил от тебя телеграммы. Моими мыслями я живу беспрестанно с тобой, мой нежный Ангел, и так тоскую и грущу без тебя, кроме того, я чувствую, что ты на меня сердишься последние дни – за что именно, я не могу понять, и это меня и волнует, и гнетет еще больше. – Я извиняюсь, что просил тебя сделать столько поручений, так экстренно, но вышло это по той причине, что я не рассчитывал здесь на войне раздавать пасхальные яйца, но в разговоре с [Л.Л.] Жираром узнал, что этого очень желают. Каменные будут для всех офицеров, а другие для нижних чинов (конечно, православным). Я ожидаю сегодня курьера и с таким нетерпением жду от тебя письма, так хочется, кроме того, знать, как все обстоит дома, а главное узнать о здоровье Беби. – Ты мне в одной телеграмме написала, что в Гатчине большие морозы по ночам и что масса снега. Конечно, отдельные плохие дни могут быть, но теперь, наверное, больше чудных солнечных дней, нежели пасмурных и холодных. – Я так счастлив был бы провести с тобой дома праздничные дни, но теперь это совершенно невозможно, так как мы в прикосновении с противником, а я как начальник не имею права оставить свою часть в такой момент. Но зато через две или три недели (вернее, через две) нам должны будут дать месяц для поправки лошадей, и тогда мне можно будет съездить в Россию. Моя родная Наташа, я обещаю тебе, что после войны, и сдав мою дивизию, я больше в строю служить не буду, и вообще я устрою жизнь так, как ты этого пожелаешь. Повторяю тебе, моя дорогая, что ты можешь на это рассчитывать и быть в этом совсем уверена. Я заранее знаю твой ответ, «теперь все равно уже слишком поздно и т. д.», на это скажу тебе откровенно, что ты не права, ибо никогда не поздно, вся наша жизнь еще впереди, а кроме того я поступил по совести, идя в строй на время войны. – Что же касается моей глубокой и непоколебимой любви и привязанности к тебе, моей ненаглядной жене, то и в этом отношении тебе сомневаться было бы даже грешно. У меня же нет никаких других интересов, вне нашей общей жизни с тобой! – помни это.

21-го марта. – Я вскоре поеду к заутрени, а до этого хочу немного поговорить с тобою, мой Ангел ненаглядный. Сегодня писать я еще не успел, был занят целый день. Вчера днем приехал курьер и привез большое количество как писем, так и посылок всякого рода. Я тебе так благодарен, моя Наташечка, за твою заботу и внимание. Каменные яички и фарфоровые я получил именно те, которые хотел; про Пасхи могу сказать только после разговления, что же касается подарков, то я также их нарочно пока не раскрывал, а вернувшись после службы, раздам всем твои яички пасхальные. Ну, на сегодня кончу, надо готовиться, теперь уже 11 ч. 20 м. Мысленно буду ежесекундно и нераздельно с тобой в Гатчинской дворцовой и горячо и нежно мною любимой церкви. Завтра докончу это письмо, а пока до свидания, моя душечка родная, целую тебя нежно и со страшной любовью.

23 марта. – Наташечка, вчера я так и не успел тебе писать, как собирался это делать. Из-за праздника была большая суета и затем миллион всяких телеграмм, писем и визитов, одним словом, как всегда бывает в праздничный день и то, что портит всегда праздники, но вот я увлекся этим ненужным объяснением, приступаю к делу. Мысленно целую тебя трижды нежно, нежно и от всего сердца благодарю тебя, мой Ангел, за все присланное к Пасхе. Я так благодарен и тронут твоей заботой и вниманием ко мне. Яичко прелестное, и мне ужасно нравится. Пасха (по нашему рецепту) была, конечно, много вкуснее, нежели Дорондовского, куличи очень вкусные, спасибо также за духи и мыло, благодарю деток за крашеные яйца, их нам подают к столу, катушки [фотопленки] для аппарата получил. Не знаю, как решить с Георгиевскими крестами, они мне оба нравятся, решение напишу позже. Вот, кажется, я за все тебя поблагодарил. – Ужасно, ужасно грустно, что не пришлось провести хоть праздники вместе! – Но я рад знать, что княгиня (Саша) Вяземская находится с тобой и с ее бодрым духом она тебя оживит и развеселит хоть немного. – Я запрашивал у Алеши о здоровье Веры Сергеевны, и он ответил, что здоровье лучше, но болезнь принимает затяжной характер. Слава Богу, что опасность миновала, меня страшно беспокоила ее болезнь, было что-то особенно трагичное в этом, после смерти дорогой Ольги Сергеевны. – На страстной [неделе] я начал ходить к богослужению, начиная от 12-ти Евангелий, – служил батюшка [Поспелов] в зале (в сущности, это маленький театр), но другого помещения нельзя было найти. Заутреня прошла все-таки очень чинно и симпатично (насколько это могло быть при таких ненормальных условиях). Зал был разукрашен елками и ветками, пели солдатики очень недурно. Разговлялись мы здесь в нашей столовой, были приглашены: Хан [Нахичеванский], Дистерло (он же Ватерло), кн. Багратион, кн. Вадбольский, ком[андир] Ингушского п[олка] полк[овник] Мерчуле и весь штаб. Другие полки стоят в отдалении отсюда. – На днях я ездил в Татарский полк. Офицеры живут в усадьбе, очень красивое имение кн. Любомирской. Хозяйка находится в данный момент (насколько известно) в своем имении в Подольской губернии. До завтрака я с офицерами прошелся по саду и снимал их. – Сегодня поехали верхом к Кабардинцам, которые стоят в другом имении. Завтрак был очень оживленный. Играли знаменитые зурначи и наш знаменитый поэт И. Кадников, который тут же за столом экспромтом написал слова на «аллаверды», спел с зурной. Туда мы поехали верхом (около 12 вер.), а вернулись на автомобиле. Сегодня первый, действительно чудный и теплый день – солнце было очень жаркое. Я ехал в домашней черкеске и, несмотря на это, обливался потом. – Курьер Ивлев уезжает отсюда завтра утром, и если ему удастся в Львов добраться вовремя и поймать поезд, то в таком случае в четверг ты получишь это письмо.

Кончаю мое длиннейшее послание на этом листе, эта маленькая фотография изображает дом, в котором я теперь живу, он на самом деле не так красив, как тут изображен. – Моя дорогая Наташечка, когда будешь мне следующий раз писать, то напиши мне очень ласковое письмо, в твоей ласке и любви я очень нуждаюсь и страшно тоскую по ней. Я молю Бога о том, чтобы Он скорее нас снова соединил. Я тебя вижу во сне часто, но не ясно. Скоро ли ты мне пришлешь обещанную фотографию в низком декольте – я ее жду с нетерпением. Пришли мне также, пожалуйста, несколько моих фотографий в черкеске, а также в кирасирском сюртуке и вицмундире, ввиду того, что мне приходится иногда раздавать некоторым лицам; между прочим, меня просили послать мою фотографию в Пензенский лазарет.

Моя Наташечка, дорогая, нежная, теперь должен кончить, пора. Да благословит тебя и детей Господь. Будь здорова и бодра, а я хотя и вдали, но мысленно и всем существом всегда с тобою. Ласкаю и целую тебя без конца, моя горячо любимая Наташечка. Не забывай меня.

Весь твой Миша.

P.S. Написал-то я много, но, кажется, забыл благодарить тебя за твое дорогое письмо, так делаю это теперь от всего сердца, хотя ты меня и обидела, написав одну нехорошую вещь.

Твой М[ихаил].

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 20. Л. 44–51 об. Автограф.

7 апреля 1915 г. – Тлустэ.

Моя дорогая и нежная Наташа,

Пишу тебе коротенькое письмо, т. к. мы расстались только третьего дня. Сегодня едет обратно курьер на Тарнополь – Волочиск. Я только что послал тебе телеграмму, – надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь и благополучно доехала до Гатчины. После того, как мы с тобой расстались, Кока правил автомобилем верст 50, а потом я остальные 170. – Мы приехали сюда в 10 1/2 ч. – Накануне нашего приезда, наш командующий армией ген. [П.А.]Лечицкий и Хан [Нахичеванский] поехали в нескольких автомобилях на позицию к одной из наших батарей. Ввиду того, что их компания была большая вместе с штабными лицами, австрийцы открыли по ним сильный артиллерийский огонь. Лечицкий и Дистерло (он же Ватерло), которые были немного впереди, просидели, скрываясь более двух часов, в пустом окопе, который находился поблизости, а Хан [Нахичеванский], который оставался у батареи, был легко контужен 6-дюймовой гранатой, которая разорвалась на дороге в 10 шагах от Хана. – Я два раза был там, две и три недели тому назад, но так как мы старались не обнаруживать себя, то никто по нас и не открывал огонь, а они сами виноваты в том, что случилось. – Хан [Нахичеванский] на днях будет в Петрограде, получил отпуск. – Теперь напишу относительно автомобилей: я предлагаю продать военному ведомству красный автомобиль, нам он совершенно ненужен. Продажу его поручить Управлению [уделов]. Покупать теперь новый открытый автомобиль не стоит, а лучше протелеграфировать в Англию о высылке открытого «Rolls-Roys» и «Hupmobile», которые даром стоят без употребления, и неизвестно, сколько времени им придется там стоять, а ты сама знаешь, что все вещи от времени только портятся, кроме того, если желаешь, то выпиши и Leacl’a. – Было бы так приятно попользоваться этими машинами во время предполагаемого перерыва. Обдумай хорошенько этот вопрос и реши поскорее. Право, не стоит приобретать в настоящее время новую машину, не забудь, что у нас еще заказан чудесный автомобиль в Париже. – У нас чудесная погода. Мы вчера ездили верхом, и в маленьком лесу я сорвал для тебя эти цветочки. Тепло ли в милой Гатчине, как здоровье дорогого Беби? – Все время мысленно с тобой, моя Наташечка. Да хранит тебя Господь, будь бодра и не забывай меня. – Прощай, мой Ангел, крепко обнимаю тебя и нежно целую.

Весь твой Миша.

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 20. Л. 52–55 об. Автограф.

8 апреля 1915 г. – Тлустэ.

Моя родная Наташа,

Пишу тебе опять сегодня с Ханом [Нахичеванским], который уезжает в отпуск, я рад за него, потому что он действительно нуждается в нем, он все время нездоров, хотя он и уверяет, что он очень недоволен тем, что уезжает, на самом деле я думаю, что он очень рад. – Интересно, как решится наша судьба, и отведут ли нас немного в тыл, и не разрешат ли офицерам по очереди пользоваться хотя бы небольшим отпуском. Я лично думаю, что теперь есть надежда, что это устроится. – Моя дорогая Наташечка, мне так хотелось бы провести хоть две или три недельки с тобой (конечно, чем больше, тем лучше), какая это была бы радость! – Сегодня мы едем в Кабардинский полк к завтраку, едем туда верхом полями, это около 12 верст. В вчерашней телеграмме ты мне пишешь, что получила письмо от M-r Thormeyer’а, мне очень интересно знать, что он тебе пишет и что ты ему ответишь. – [Л.Л.] Жирар я еще не говорил о грубости его отца, но непременно скажу, потому что я действительно возмущен и возмущаюсь всеми подлыми поступками людей, и больше никогда не буду даром пропускать такого рода вещи. – Извиняюсь, что пишу так криво, дело в том, что я держу бумагу не как обыкновенно прямо, а почти так, как ты – криво, но это очень трудно, нужно к этому привыкнуть и если только привыкнуть так писать, то я чувствую, что писать мне будет легче, рука не будет так уставать. – За мое отсутствие здесь никаких перемен не произошло; Залещики австрийцы продолжают обстреливать, хотя менее сильно. – Третьего дня моя зайчиха, которая оказалась кролихой, неблагополучно разрешилась от бремени, ибо птенцы родились раньше времени, почти без шерсти и дурища мамаша их бросила и не подумала даже их пригреть и покормить, двое из них сейчас же покончили существование, а двое других пришлось бросить через несколько часов. Молодой зайчик очень красивенький. Когда в Гатчине настанет теплая погода, тогда я их к тебе пришлю с тем условием, чтобы в саду для них было бы отведено небольшое отгороженное место и обтянуто металлической сеткой, тогда они будут там жить в безопасности. – Погода у нас чудная, мне очень грустно, что у вас такая плохая, должна же когда-нибудь перемениться. – Теперь мне надо кончать и идти прощаться с Ханом. – Да хранит Вас всех Господь, мысленно всегда и все время с тобой, мой Ангел, будь здорова, целую детей и нежно обнимаю тебя, моя дорогая Наташа.

Весь твой Миша.

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 20. Л. 57–60 об. Автограф.

12–14 апреля 1915 г. – Тлустэ.

Моя собственная дорогая Наташа, от всего сердца благодарю тебя за дорогое твое письмо, посланное с Романовым, а также и за куличи и пасхи, которые были очень вкусные, я только что съел последний кусок. Спасибо также и за духи, мне ужасно приятно их нюхать, т. к. они уже напоминают тебя; я их употребляю в очень маленьком количестве, чтобы не привыкнуть слишком скоро к их прелестному запаху. Сегодня ровно неделя, что мы с тобой расстались, а мне кажется, что гораздо больше, по крайней мере, месяц. Меня удивляет и очень радует любезность полк[овника] Стелецкого, что значит такая перемена? – Другой раз, мне кажется, было бы проще тебе ехать до Брод на автомобиле, то, что я тебе и советовал тогда сделать. Мы в тот день встретили множество пленных австрийцев, которые шли на Броды, вид у всех был ужасный, изнуренный и больной; многие из них ехали на подводах. – Я счастлив был узнать, что дома ты нашла все благополучно и что Беби выглядит гораздо лучше, лишь бы погода стала теплой, чтобы ему можно было бы выходить, тогда он скорее окрепнет и порозовеет. – Хорошее ли письмо тебе написал [великий князь] Дмитрий [Павлович]? Ты мне никогда ничего не сказала, какое письмо ты ему написала! Приедет ли к тебе княгиня [А.Г.]Вяземская? Нашлась ли квартира для Маргариты Васильевны [Абаканович]? Я об этом сказал Коке, он только не может понять, почему она раньше не позаботилась об этом, еще в августе был об этом вопрос, и Коке очень хотелось найти дом в Гатчине. – Видела ли ты милого Хана [Нахичеванского]? Если нет, то очень прошу его повидать и быть с ним полюбезнее, потому что он со мной всегда так внимателен и добр и к тебе относится одинаково хорошо. – С [Л.Л.] Жираром я на днях имел длинный разговор, в котором рассказал про возмутительное поведение его отца по отношению тебя, мы вообще долго и много по этому поводу говорили. Он также глубоко возмущен этим делом и сказал, что главная виновница это баронесса и что его отец, не будучи очень умным человеком, а, кроме того, и без характера, всецело находится под ее чудным влиянием. Я просил его написать от меня барону и сказать, что я прошу больше никогда мне не телеграфировать и что при встрече с ним я руки ему не подам и поступлю с ним так, как он с тобой. – Жирар благодарил меня за откровенность, сказал – «слушаюсь, я обо всем этом напишу». – Кроме того, я ему Л.Л. [Жирару] сказал, что благодаря его резкому отношению к окружающим он совершенно зря портит свои отношения с ними и что часто, отдавая приказания в такой форме, он пользуется моим именем, хотя он и отрицал это последнее, но в очень слабой форме, что, кажется, и показывает, что я был прав в моем обвинении. Во всяком случае, я с ним хорошо поговорил и он благодарил меня за то, что я с ним так откровенно поговорил. К этому я должен тебе прибавить, что, вернувшись сюда, как батюшка [Петр Поспелов], так и Иван А[лександрович] [Кадников] мне сказали, что Жирар к ним сильно изменился за последнее время (в лучшую сторону), а после моего разговора с ним тем более. Кроме того, он нам обоим предан, в этом я убежден, поэтому я очень прошу тебя на него больше не сердиться и написать ему в ответ на его письма милое письмо. Я ему не говорил, что ты на него сердишься, он об этом ничего не знает; сделай так, пожалуйста, моя дорогая.

13 апреля. – Продолжаю писать сегодня. С курьером вышла глупая история. По всем расчетам он должен был приехать в Броды в ночь с 11-го на 12-е, куда и были высланы два автобуса, это, по-видимому, совпало с отъездом Государя из Львова, т. к. охрана на пути не пропустила их до самой станции. Вольноопределяющийся, который был с автобусами, отправился на станцию, чтобы справиться о курьере. Комендант станции ему сказал, что курьера в поезде не оказалось, таким образом, автобусы вернулись пустыми обратно в Тарнополь, сделав около 300 в[ерст]. А только что нам передали, что сегодня утром курьер с вещами выехал из Тарнополя и, вероятно, не позже 12 ч. дня, т. е. через час он сюда приедет. – Новостей у нас никаких нет. Несколько дней тому назад мы все съездили верхом (прямо полями) к кабардинцам. Они устроили для нас завтрак в лесу – было очень симпатично и мило. Погода была дивная (впрочем, как и все это время). Мы сидели на бурках, завтрак был очень вкусный, лес оживлялся пасущимися кабардинскими матками, которые паслись с жеребятами. Окончив завтрак, мы смотрели танцы руссин, их было несколько пар мужчин и женщин, в своих летних национальных платьях. – Каково было мое удивление, когда я увидел среди этих танцующих крестьян Ивана А[лександровича] [Кадникова]. Его же дама была самая миловидная – впоследствии оказалось, что это был переодетый солдат (кабардинского полка, но русский). Я их снял несколько раз, надеюсь, фотографии будут удачными. Затем русские нижние чины пели и плясали, кабардинцы также; было также состязание господ офицеров в рубке хвороста кинжалами, причем мой большой дагестанский кинжал рубил несравненно лучше всех других. В 6 1/2 ч. мы простились с любезными и гостеприимными кабардинцами и поехали к себе. – Днем мы каждый день ездим верхом, здесь совсем Россия, огромные черноземные поля, русская ширина и простор; постоянно выскакивают русаки; в начале мы скакали за ними, потом к этому явлению мы привыкли и перестали их гонять. Лесов в этих краях мало, только отдельные острова (как говорят охотники) деревья мелкие: дуб и бук по преимуществу. – После завтрака Кока и я пошли немного гулять в поле и вот, возвратившись к себе, были встречены курьером, который привез огромное количество всего. От всего сердца благодарю тебя за дорогое твое письмо, я всегда так рад бываю получать твои письма, и меня все интересует, что ты пишешь. Благодарю также за конфеты, которые я передам сам после завтрака, т. к. еду в Кабардинский полк, а оттуда перешлю и в Дагестанский. Верховцев прислал земляничку и масло (соленое), спасибо и за это. С тех пор, что я здесь, я лишен возможности есть хлеб с маслом, потому что масло несъедобно, – соленое я еще не успел попробовать, но уверен, что оно будет и свежее и вкусное. От Исиповича получил пару желтых высоких сапог, кожа не твердая, сидят очень удобно и широко, вообще для летнего времени они будут очень практичны. – О нашем перерыве ничего еще не известно и я начинаю сомневаться, дадут ли нам его. В случае, если дадут, то, конечно, мне можно будет отсюда уехать. В том письме я писал только об офицерах, по той причине, что офицеров никогда не отпускают в большом количестве, а только ограниченное число, вот и все, а про себя не писал, потому что не думал, что ты так это поймешь. Нет, я все-таки буду надеяться, что удастся мне приехать к тебе, Ангел мой нежный. – Ландыш (имеется в виду великий князь Дмитрий Павлович. – В.Х.) сам виноват, что не приехал к нам в Гатчину, когда я его приглашал, а кроме того, когда я с ним говорил по телефону и нас перервали, то я дождался и добился, чтобы нас снова соединили, а он больше не подошел к телефону, сказав через своего камердинера, что запаздывает к обеду и не может подойти; значит, и в этом нет с моей стороны никакой вины. В чем же состоит его новая комбинация, ты мне ничего об этом не пишешь? – Я очень рад, что ты помогла бедной В.Н. Крачковской, мне ее ужасно жаль, и нам надо и впредь ей помогать. – Телеграмму от Котона я не получал. Озеровых я знаю двух и генералов, один Сергей, бывший мой командир Преображенского полка, очень милый человек, другой Давид и прежде заведовал Аничковским дворцом. – Спасибо за присланный мне портфель. – Я очень рад, что ты решила выписать открытый «Rolls-Royce» и «Hupmobile», ибо они там зря портятся, а у нас поработают, а когда только поедем за границу, то снова возьмем их с собою, конечно, нужно их застраховать. Военное ведомство постоянно получает большие транспорты новых машин из Англии, которые благополучно приходят. – С Кокой я несколько раз говорил относительно его Маргариты В[асильевны]. Она, по-видимому, его разлюбила, как тебе уже известно из разговора с Кокой. Он очень несчастен этим обстоятельством и совершенно выбит из колеи, не знает, чему придерживаться и что будет дальше. Свою жену он также очень жалеет, т. к. она очень жалкая, ничего и никого она не имеет в виду. Когда она переедет на этих днях в Гатчину, может быть, ты нашла бы возможность поговорить с Маргаритой В[асильевной], утешить и поддержать ее в этот тяжелый момент жизни. Кока, бедный, ее очень любит, и был бы тебе очень благодарен за такой разговор. У бедной Маргариты В[асильевны], в сущности, никого нет, с братьями никаких отношений нет и друзей нет. По-видимому, ее желание, чтобы все продолжалось по-прежнему, но ведь это только возможно в том случае, если у нее вернется снова чувство к Коке, а на это рассчитывать почти невозможно, раз любовь к тому человеку пропала. – Конечно, торопиться в таком важном вопросе нельзя, но обсудить этот вопрос со всех сторон и затем прийти к какому-нибудь заключению это я нахожу необходимо.

14 апреля. – Моя дорогая Наташечка, сегодня я закончу это письмо. Вчера я писал тебе до обеда и лег очень рано, сплю неважно, почему? Сам не знаю, встаю около 8 ч. – Я получил коротенькое, но трогательное письмо от Ризочки, он пишет о молебне, который он отслужил на Стеклянном заводе перед чудотворной иконой Божьей Матери «Скорбящим всех радости» за нас всех, т. е. за тебя, Тату, Беби и меня. Письмо Клевезал[я] посылаю тебе на прочтение, потом разорви его, не надо пренебрегать его преданностью к нам обоим. – Посылаю тебе также письмо Siocha (Тормейера). Пишет он очень мило. Пока я только известил его телеграммой о получении письма и что напишу ему. Что же касается ответа, то я напишу в том смысле, как ты это пожелаешь. Меня также очень интересует его письмо к тебе. Дорогая моя Наташа, так как он сознается во всем том в чем он не был прав, то я очень и очень прошу тебя простить ему и забыть все прошлые неприятности, которые, в сущности, возникли исключительно на почве недоразумений, потому что никто из нас не договорился до конца и до истины, сделай это и напиши ему откровенно все и не резкое письмо. – Пришли мне копию твоего письма к нему и о том, как ты хочешь, чтобы я ему ответил. – Я так счастлив знать, что Беби совсем поправляется и крепнет – так хорошо, что он начал выходить на воздух. Неужели еще лежит снег, и теплоты все нет? Здесь деревья начинают распускаться, перед моими окнами березы, и у них листики уже порядочно распустились, черемуха и сирень также очень подвинулись вперед; вообще весна в полном разгаре. Видела ли ты Хана [Нахичеванского], как его здоровье? – Сестры 22-го санитарного отряда, с легкой руки Инны А[лександровны] [Эриванской], все получили Георгиевские медали; Зюльгадаров уже много раз бывал под сильным обстрелом, даже его папаха была прострелена у самой головы. – Ты будешь смеяться (я тоже смеюсь), но факт остается фактом, что за время моего отсутствия здесь шел дождь, а с тех пор, как я сюда приехал, погода идеальная все время… «Михаил Солнценосец», не правда ли я глуп, я знаю, что в этом ты будешь со мной согласна. – Прощай теперь, моя нежная, прелестная горячо любимая собственная Наташечка, всем моим существом люблю тебя. Да хранит тебя Бог. Обнимаю и целую тебя без конца.